Немосковские новости
Фестивальный показ "Двойного непостоянства" в постановке Дмитрия Чернякова вывел эту работу новосибирского театра "Глобус" в фавориты номинации "драматический спектакль малой формы". Еще один симпатичный малоформатный спектакль - "Зима" по пьесе Евгения Гришковца - приехал из Воронежа. Показы двух других номинантов из провинции, омских "Дачников" и минусинского "Наваждения Катерины", были похожи на сброс балласта: отыграли - и с глаз долой.
О балласте.
После первого действия "Дачников" даже фестивальные эксперты, отобравшие эту постановку для конкурса, разводили руками. Персонажи, бродившие по спектаклю Евгения Марчелли как будто сами не понимали, кто они такие, что здесь делают, а главное - зачем. Все кому-нибудь изменяли, но как-то глупо и натужно, при том что режиссер явно хотел повеселить публику откровенностью любовных сцен с участием вечно рефлексирующих русских интеллигентов.
В Омске, уверяли эксперты, это был совсем другой спектакль, а в Москве все развалилось. Так действительно бывает на "Золотой маске" часто, и по второму действию "Дачников" можно было, в принципе, сделать вывод о некоторой осмысленности марчеллиевского балагана. В финале режиссер дает каждому герою высказаться громко и внятно, взгромоздясь на помост и обращаясь в зал, как с трибуны митинга. Горьковский пафос доводится до абсурда, но Марчелли, кажется, важно, чтобы этот пафос был услышан. При этом персонажи наконец приобретают какие-то черты характеров, хотя к четвертому часу спектакля это все-таки поздновато.
В отличие от изворотливого Марчелли минусинский режиссер Алексей Песегов объясняется без обиняков. Его "Наваждение Катерины" по очерку Лескова недвусмысленно дает понять: нагрешил - ответишь. Все действие идет в полумраке; свечи, иконки и колокольный звон призывают подумать о душе, а всякое злодейство, учиненное "леди Макбет Мценского уезда" и ее любовником, сопровождается зловещим скрежетом мельничных жерновов. Иногда режиссер хочет сделать красиво и оставляет героиню в луче прожектора: Катерина томно жестикулирует, а сверху медленно падает снег. Впрочем, даже эти минуты женской неги придуманы словно бы для того, чтобы тут же одернуть зрителя, не в меру залюбовавшегося на красивую актрису в исподнем: побойся Бога!
О фаворите.
Новосибирское "Двойное непостоянство" по пьесе Мариво предлагает не менее четкие моральные выводы, но делает это прямо противоположными средствами. Сюжет об измене сердечным привязанностям разыгран в минималистском интерьере. Пустая сцена застелена белым искусственным мехом и отделена от зала стеклом, а актерам предписаны нарочито условная манера игры и очень ограниченный набор интонаций: актерские задачи упрощены, и это несомненно выигрышный ход - так вернее можно добиться результата.
Это пример авторского театра в чистом виде, когда режиссер сам придумывает сценографию, не говоря уже о музыкальной партитуре. Дмитрий Черняков, ставший за последнее время одним из самых востребованных оперных постановщиков, превосходно умеет подчинить действие музыкальному ритму - в случае "Двойного непостоянства" очень прихотливому: звуковым сопровождением спектакля выбраны атональные "Пять пьес для оркестра" Антона Веберна.
Музыка в драматическом спектакле призвана, как правило, усиливать эмоцию, но про музыку Веберна можно сказать, что она эмоционально нейтральна - как, в сущности, и пьесы Пьера Мариво, соединившие салонный диалог с приемами комедии дель арте. Сюжет "Двойного непостоянства" укладывается в пару фраз. Принц влюблен в пейзанку Сильвию, которая любит Арлекина. Придворная дама Фламиния берется влюбить Арлекина в себя, а Сильвию в Принца - и проводит интригу с успехом и ко всеобщему удовольствию.
Мариво, однако же, не только галантный, но и скептичный, особенно для XVIII в. , драматург. Он, например, бесконечно далек от того восхищения простыми душами, которое будет позже свойственно сентименталистам: в отличие от них Мариво прекрасно представлял, как легко этими простодушными манипулировать. О чем, собственно, и рассказывает Черняков, превращая пьесу в телевизионное реалити-шоу: в финале на сцену выходят рабочие и начинают разбирать декорацию, выстроенную, как выясняется, внутри съемочного павильона. Арлекин и Сильвия бьются в истерике, но это уже никого не волнует. И стекла бить бесполезно.
О "Зиме".
У первой пьесы, которую Евгений Гришковец написал не для личного исполнения, была не самая удачная премьера: после "Зимы", поставленной Виктором Шамировым в антрепризном формате, многие вообще засомневались, можно ли передавать текст Гришковца в другие руки.
Режиссер воронежского Камерного театра Михаил Бычков вернул "Зиму" на сцену, сделав деликатный и верный ход: не пытаясь повторить интонации Гришковца, разыграл его тему так, что временами кажется, будто актеры пересказывают текст своими словами. Это, по-моему, важно для Гришковца: только так и можно сохранить интимность его театрального высказывания.
В пьесе в лесу замерзают два солдата. Им вроде бы нужно что-то взорвать, а пока, чтобы скоротать время и не думать о холоде, они разговаривают о всякой всячине и, конечно, как всегда у Гришковца, вспоминают детство. Когда к утру замерзнут совсем, к ним придет Снегурочка.
В воронежской "Зиме" авансцену занимают огромные детские кубики с азбукой (на том, что побольше, нарисованы заяц и буква З; на другом - буква А и автомат). Вместо задника - что-то вроде школьного фотоальбома, какие были в младших классах, с пустыми кружками-прорезями на месте карточек. Постепенно прорези заполняются разными хрестоматийными портретами: Амундсен, Белинский и т. д. На самом верху - четверка "битлов", чьи мелодии составляют большую часть музыкального сопровождения (есть еще Boney M). Кто учился в школе в 60 - 80-х, может во время этого спектакля вспомнить многое.
Хотя чего-то в этой "Зиме" все-таки недостает. Например, в ней совсем не холодно. Но, в конце концов, Гришковца мы любим не за это.