Шоу одного актера
Впрочем, среди этих банальностей были и откровения: “кич в переводе на русский означает “халтура”, “я помню юбилей Пушкина – шел снег…”, “до 1922 г. курс доллара устанавливался в зависимости от курса рубля”, – но откровения, как и образы, тонули в мутном словесном потоке.
Нахлынувший на слушателей поток сознания явно провоцировал на то, чтобы заговорить о “портрете художника в немолодые годы”. Но, во-первых, 70-летний Глазунов настаивает на собственной творческой молодости, а во-вторых, соблазнительная схема – был, мол, талантливый молодой живописец, да идея заела и сгубила талант – совсем не срабатывает.
Глазунов ранний от Глазунова зрелого отличается не разительно. Природу владелец уродливого особняка, ранее других испортившего пейзаж над Москвой-рекой, никогда, судя по всему, не любил и не чувствовал: пейзажи на выставке так же аляповаты, условны и обездушены, как и исторические полотна (кстати, новейшие, размером 4 х 8 м, – “Разгром Храма в Пасхальную ночь” и “Рынок демократии” – по пафосу и уровню ремесла мало чем отличаются от известной уже публике “Мистерии ХХ в.”).
Что уроженец Петербурга Илья Глазунов действительно любит (любил?) – так это родной город, “домашний”, непарадный его вид. И графические изображения домов, дворов и подворотен, названные “Петербург Достоевского”, – едва ли не лучшее из представленного сейчас в Манеже.
Собственное же умение передавать портретное сходство и в меру “пригламурить” модель Глазунов всегда сознавал сполна – на этом и преуспел. Он действительно был портретистом многих мировых знаменитостей – в том числе и деятелей столь нелюбезного его сердцу шоу-бизнеса.
Ненависть к этому самому шоу-бизнесу и поп-культуре вообще – одна из самых загадочных черт русского патриота, интернационалиста и монархиста. Ведь что, как не собственная принадлежность к попсе, сделала из Глазунова одного из самых преуспевших русских (советских) художников? Его способность вытащить в своих книжных иллюстрациях поп-составляющую из Достоевского, Пушкина, Блока и даже Библии – поистине уникальна. И пришедшие в Манеж смогут очередной раз восхититься ею.
Нынешняя выставка организована при поддержке московского правительства. Истрачено на нее, по словам Сергея Бугаева, около 2 млн (он не уточнил, чего именно, – надо понимать рублей), деньги отчасти спонсорские. “Нет у меня никаких спонсоров, тамбовский волк мне спонсор!” – пытался перебить чиновника художник.
Сравнение с другим мэрским любимцем – Зурабом Церетели – напрашивается. Тем более что в церетелиевском музее современного искусства Глазунов не представлен, а на вопросы журналистов о знаменитом ваятеле и коллеге-академике он реагирует нервно-пространными декларациями: “Богу – богово, кесарю – кесарево. Глазунову – глазуново, Церетели – церетелиево…”
На первый взгляд, разница между ними лишь в том, что от любви мэра к живописцу столице все-таки меньше ущерба, чем от пристрастия к монументалисту-скульптору. Но есть и другое существенное различие. Церетели любит мир – все происходящее и живущее в нем, в том числе и себя. Что, по всей видимости, не в последнюю очередь притягивает к нему фортуну.
Глазунов любит себя, мир же, по его ощущению, глубоко враждебен художнику и человеку. Что тоже притягивает успех – но успех особого рода. Илья Глазунов сегодня – художник оскорбленных и обозленных: и собственно жизнью, и своей неудачей в ней. И это устойчивая в симпатиях-антипатиях и очень активная аудитория. Еще за несколько часов до того, как в Манеж собирались пускать народ, перед входом стояла внушительных размеров толпа. Прошествовавший мимо бодрым шагом и приветственно помахавший собравшимся Юрий Лужков встречен был настороженно-враждебным молчанием: московский мэр для почитателей Ильи Глазунова все-таки слишком успешен.