Неправда жизни
В воскресенье в Большом театре состоялась вторая оперная премьера сезона. Вниманию публики была предложена никогда не ставившаяся в Москве опера Франческо Чилеа "Адриенна Лекуврер" в сценической редакции миланского театра Ла Скала.
Из всего немаленького наследия Франческо Чилеа (1866 - 1950), скромного труженика итальянской оперной сцены, лишь "Адриенна" имела громкий успех и пережила своего автора. Навряд ли кто-то возьмется утверждать, что и этот опус - шедевр, каких свет не видывал, но история знаменитой актрисы, умершей в расцвете лет, который год привлекает европейские театры. В "Адриенне", как и в любой итальянской опере, есть запутанная фабула, много банальных сюжетных ходов, десятки красивых мелодий и - то, что так точно подметил ненавидевший оперу Набоков, - "влажные переборы арф", исторгающих скупую слезу у самых-самых циников. Одним словом - оперная сказка, хотя, создавая ее, Чилеа меньше всего стремился кормить зрителя небылицами в лицах. Ставший одним из апологетов веризма - целого направления в итальянском искусстве, культивировавшего "неприкрытую правду жизни" и противопоставлявшего себя романтизму, - он, как и его коллеги, потерпел сокрушительное фиаско на поприще оперного реализма. Имитация жизни на оперной сцене смотрится еще более нелепо, чем самые неправдоподобные чудеса: зритель никогда не поверит, что Адриенна Лекуврер отдала богу душу, понюхав букетик с фиалками, да и все предшествующие этому комичному отравлению события также не будет принимать на веру.
В этом свете постановка Ламберто Пуджелли, сделанная для Ла Скала в 80-х гг. и ныне перенесенная на сцену Большого, видится отнюдь не идеальным воплощением заветов Чилеа. Но именно этим она хороша. Пуджелли и не прикидывается правдолюбцем - в его произведении галантный век, когда и происходят события, подчеркнуто манерен и невероятно элегантен; упакованные в камзолы и кринолины герои тщательно соблюдают этикет, отвешивают друг другу поклоны и, как цирковые лошади, гордо выхаживают по авансцене. По-итальянски избыточная красота декора окружает со всех сторон: в балетном интермеццо, когда на сцену опускаются боги, восседающие на облаках, Пуджелли воспроизводит типичные приемы Торелли, Бурначини и других знаменитых итальянских сценографов XVII в. И ему не нужны никакие реалистические страсти - он упивается нарочитой театральностью, этой "неправдой жизни", как упиваются ею и зрители. Роскошный антураж несколько затмил собою собственно вокальные красоты, хотя состав певцов, занятый в премьерном спектакле, не вызвал каких-то серьезных нареканий и озвучил партитуру грамотно и со знанием дела. В перспективе - когда герои попривыкнут друг к другу и вживутся в свои образы-маски, - публику ждут недюжинные страсти. Пока же можно говорить о том, что рискованный опыт Большого поселить на одной сцене наших и западных певцов увенчался успехом. Никакого разительного контраста в качестве между приезжей румынкой Нелли Мирочию (Адриенна) и ударницей Большого театра Ириной Долженко (принцесса Буйонская, соперница и отравительница Адриенны) нет - обе поют складно и опрятно, иногда несколько форсируют звук, но, раскрепостившись, могут угостить зал несколькими тактами высококлассного бельканто. Точно так же, с одинаково высокими показателями, приходят к финалу и мужчины - крепкий тенор Всеволод Гривнов (герой-любовник Морис) и Массимилиано Гальярдо (неудачливый ухажер главной героини Мишонне). Гарантом вокального качества служат педагог по вокалу Франко Пальяцци и Александр Ведерников, для которого "Адриенна" стала дебютом в качестве дирижера-постановщика. Не сказать чтобы опера Чилеа была самым лучшим выбором для дирижерской инаугурации, но, довольствуясь малым, Ведерников достигает многого, выжимая из партитуры все лучшее, что в ней есть, и удачно ретушируя "общие места". Благодаря его энергии и точному ощущению сценического времени опера идет в хорошем темпе, удобном и для певцов, и для оркестрантов. Отдельные потери (как, например, ансамбль актеров в самом начале оперы или оркестровое вступление к четвертому действию) восполняются всеобщим энтузиазмом, благодаря которому красивая итальянская "неправда жизни" столь свободно прижилась на чужой сцене.