Фотограф снов
Принцип театра Жолдака, продемонстрированный в двух спектаклях харьковского Театра им. Шевченко, представляет собой быстрый монтаж видений. Пьесу Тургенева “Месяц в деревне” режиссер воспринял как фотопленку, на которой зафиксированы разрозненные кадры и серии кадров из безумной жизни усадьбы. Кадры эти иногда статичные, а иногда живые, с действием. Заимствовав у Тургенева персонажей, основную конструкцию сюжета (соперничество двух дам за одного кавалера) и дворянскую среду, в которой происходит действие, режиссер то делает намеки на события пьесы, то уходит от них в ассоциации, которые подчиняются собственной логике. Дождь, падающий на персонажей, подсказывает закон строения спектакля: он состоит из капель-кадров. Затемнениями разделены короткие моменты действия – по 10–15 секунд. Как на экране компьютера, реальность – двухмерная или трехмерная, черно-белая или цветная, подвижная или статичная – может быть трансформирована одним щелчком.
Связный сюжет – основу традиционного театра – Жолдак меняет на своеобразный конструктор застывших мгновений, а в персонажах обнаруживает кукольность, механистичность – это в них странно, забавно, абсурдно, печально. Люди безличны и бесконечно клонируются. Поставленные рядом с чучелами петухов, с плюшевыми игрушками или со статуями собак, действующие лица в одинаковых костюмах, с одинаковым выражением лиц вызывают горькую мысль о подобии, не об индивидуальном различии. Реплики-восклицания оторвались от произносящих их людей и, написанные на щитах, механически перемещаются по сцене. Отрывочные слова, произносимые громко и одинаково, повторяются в разных сочетаниях, их смысл уничтожается. Сопоставляя живую и неживую натуру, режиссер обнаруживает их тождественность. Движения актеров подчинены сложному рисунку, который соблюдается с необыкновенной точностью и блеском – Жолдак превращает образы свободной фантазии в живое действие.
Второй спектакль Жолдака, показанный на фестивале, еще более абстрактен. Он и называется цифрой – “4,5”. Впрочем, есть подзаголовок – “Гольдони. Венеция” и жанровое определение – “Театр перетворення”. Значит, центральный образ как-то соотносится с изображенным итальянским классиком городом каналов. Значит, Жолдак ориентируется на принципы поэтического театра, разработанные классиком украинской режиссуры Лесем Курбасом (недаром он работает в том самом театре, где это самое театральное преображение реальности, “перетворення”, было провозглашено).
Среда спектакля – вода, она течет сверху, наполняет аквариумы, льется на персонажей, шумит на протяжении всего действия, устанавливает свою логику неживой стихии, вечного движения. Жолдак и в этой постановке оживляет на несколько секунд, потом обрывает и перемешивает разрозненные мгновения диковинной жизни. Как будто турист, оказавшийся в незнакомом городе, фотографирует все подряд. О таком принципе говорили основатели русского формализма: художник может рисовать предметы, как бы не понимая, что это за предметы, увидев мир мгновенно. Жолдак ставит “натюрморты”, он заставляет замереть живую натуру и окружает ее всевозможными изобразительными контекстами, изменяя привычный ракурс, соотнося человеческое тело с водой, с тканью, с серебряными плоскостями подносов, с бумагой, со стеклом, с ножом. В стилизованных под старину интерьерах нарядно одетые “венецианцы” с торжественным видом совершают абсолютно бессмысленные действия, а вместо слов произносят цифры. Словарь ограничивается 75 понятиями – этот список раздают зрителям, и это своего рода провокация: постарайся обнаружить смысл там, где его нет. Вымышленная Венеция Жолдака оказывается Вавилоном безумия. В этой сценической “загранице” все причудливо: костюмы, прически, позы, сами человеческие фигуры с длиннейшими руками или бородами.
Формула искусства, которым занимается сейчас Андрей Жолдак, разумеется, не нова – она существовала задолго до сюрреализма, абсурдизма и постмодернизма. Театр Жолдака похож на живопись Брейгеля, который фиксировал хаос человеческого существования отстраненно, красочно, подробно, разнообразно, монтируя многочисленные параллельные сюжеты. Современная мировая сцена, конечно, к этим идеям давно приобщилась. Боб Уилсон, Кристоф Марталер, Франк Касторф – признанные мастера театра, в котором полностью разрушена “живая” реальность. Жолдак принадлежит к этой традиции, но его стиль оригинален. Он не создает мультимедийную среду, в которой синтетическое изображение полностью потеряло свойства драматического театра. Атмосфера спектаклей Жолдака, как ни парадоксально, отталкивается от натуралистической фантасмагории Гоголя, от украинского водевиля и от эмоциональной недоговоренности Чехова. Главные выразительные компоненты его зрелища – фантастические человеческие образы, сыгранные актерами моментально, но по-своему полнокровно. Театр Жолдака основан на особенном юморе, в котором больше удивления, чем веселья. Как в прежних его постановках (“Тарас Бульба”, “Чайка”), под шокирующей деконструкцией спрятаны невидимые миру слезы. Про “перетворення” современный режиссер знает что-то свое. Недаром славянскую оригинальность театра Жолдака оценили иностранные критики, насмотревшиеся всевозможного авангарда.