Маленькая Европа
Театральный фестиваль по определению отличается от гастролей. Спектакли могут быть несовершенными, но фестивальными, когда в них есть что-то особенное, открывающее новую идею или новую фигуру в искусстве. Таков смысл ожиданий, разочарований, а также фестивальных наград. Кроме Андрея Жолдака, получившего на нынешнем “Балтийском доме” театральную премию ЮНЕСКО ($15 000), специальным призом ЮНЕСКО ($5000) был отмечен спектакль “Отчего люди не летают...”, а его автор Клим – Владимир Клименко, ставящий спектакли для узкого круга зрителей уже лет двадцать, – назван открытием для международной фестивальной жизни. Вообще же, с каждым годом “Балтийский дом” становится все более амбициозным и концептуальным событием. В прошлый раз двухнедельная программа версталась совместно с Союзом театров Европы – она была обширной по охвату стран и манер. Этой осенью было решено на десять дней углубиться в творческие миры нескольких крупнейших режиссеров разных поколений, показать не одну, как обычно, а три-четыре работы каждого мастера. По разным организационным причинам не удалось привезти в Петербург спектакли поляков и немцев новой волны. Зато были новые постановки Андрея Жолдака (о них “Ведомости” писали подробно), болгарская версия “Братьев Карамазовых”, “Ромео и Джульетта” Оскараса Коршуноваса и два спектакля Камы Гинкаса плюс несколько режиссерских работ его студентов (значит, можно было увидеть не просто Гинкаса, но школу Гинкаса). И наконец, где еще в последние годы шли подряд четыре постановки Эймунтаса Някрошюса?
Библия юности
“Песнь песней” – новейшая работа Някрошюса – прошла после его шекспировской трилогии (“Гамлет”, “Отелло”, “Макбет”), и стало очевидно, как Някрошюс умеет, несмотря на свой давно заслуженный статус великого философа театра, возвращаться к началу – к природе, к живой сути вещей. За тысячелетним библейским текстом он открыл любовную игру, которая принадлежит молодому духу и молодому телу. Вместо возвышенной риторики – чувственная жизнь. Миф Някрошюса населен “юным человечеством”, которое познает изначальные человеческие взаимосвязи. Режиссер обнаруживает в священном тексте легкость, условность и стремительность. Библейские герои живут в обыкновенном предметном мире, их реквизит – яблоко, стулья, платья, якорь. Постепенно из молодого хора выделяются двое, им придется учиться не терять контакт между собой, защищаться, расставаться и оберегать то странное притяжение, которое не зависит от их воли. Някрошюс мудро снижает тему: любовь – это когда непонятно, что с тобой происходит, это когда ноги затекают от неудобной позы и начинаешь неуклюже ходить, когда совсем не вдруг сочиняются прочувствованные монологи. Изобретательная игра незаметно (и в этой незаметности – режиссерская высшая математика) становится динамичным действием. И оно вдруг достигает сверхчеловеческого накала, который обозначается оглушительным аккордом органа. Вот момент, когда из стихийного опыта человеческой природы рождается Библия. Наивность сценической ткани Някрошюса на самом деле обманчива. Ей сродни изысканная условность старинного японского театра.
Подростковый Шекспир
Другой литовский режиссер – Оскарас Коршуновас – всегда поражал жестким современным мышлением, был свободен от иллюзий и сомневался в гуманистическом пафосе культуры ХХ в. Но все это раньше, а не сейчас. “Ромео и Джульетта” – самый компромиссный спектакль режиссера, хотя он сделан правдиво, человечно, живо и профессионально. Но теперь Коршуноваса стал волновать успех у широкого зрителя. И он отказывается от интеллектуализма, от трагедийных измерений – почти как все, кто ставит в наше время Шекспира. На сцене комический триллер, понятный тинейджерам и отражающий ту жизнь, которую они знают. Репризы и шутки занимают не меньше половины времени спектакля. Принцип такой: серьезному событию предшествует подробная смешная подготовка – изобретательная ругань враждующих компаний, кривлянье родителей, неприличные шутки Кормилицы, разврат патера Лоренцо и т. д. Даже отправленным на тот свет персонажам удается пошутить друг с другом (черный юмор Коршуновасу всегда был свойствен, но когда он возникал в контексте раннего русского абсурдизма или прозы Булгакова – это было другое дело).
Способ изображения шекспировских персонажей простыми дворовыми ребятами, в сущности, неоригинален уже лет 50. Ясно, что Коршуновас устал выстраивать сложные режиссерские конструкции, а мастерства для постановки хорошо сделанного спектакля у него хватит надолго.