Фаталист
В рамках Всемирной театральной олимпиады в Москве прошли двухдневные гастроли литовского театра "Мено фортас" со спектаклем "Отелло" в постановке Эймунтаса Някрошюса. После устроенной спектаклю грандиозной овации стало окончательно ясно, кого московская публика считает сегодня главным театральным гуру. Лет шесть назад Някрошюс привез в Москву "Трех сестер" и этот спектакль расколол публику и критику надвое. Одни восторгались радикализмом постановки, другие, завидев чеховского Вершинина в эсэсовском плаще и с горящим распятием в руках, тихо ругались или громко хлопали дверями в антракте, называли спектакль антирусским и обвиняли режиссера в глумлении над всем святым. Кто теперь про это вспомнит? "Три сестры" - не в идеологическом, конечно, а в эстетическом смысле - и впрямь были на грани, а порой и за гранью фола, но поражало в них не пренебрежение правилами хорошего театрального тона, а чудовищная режиссерская власть - над текстом, пространством, зрительным залом. Потом Някрошюс показал "Гамлета", в котором лед плавился в огне, обжигающие капли разъедали бумажную рубашку датского принца и воздух сцены ощутимо пропитывался стылым потусторонним туманом. Сопротивляться этому спектаклю было уже невозможно.
Метафоры Някрошюса - природные первоэлементы: огонь, вода, земля - воздействовали почти физически, как удар или прикосновение. На "Гамлете" зал ежился от холода, когда Призрак ставил принца босыми ступнями на кусок льда, на "Макбете" вздрагивал, когда в бревно с размаху всаживали топоры.
После "Гамлета" и "Макбета" с их ошеломляющей образностью "Отелло" смотрится на удивление скромно. Конечно, венецианский мавр таскает за собой флотилию каких-то разбитых корыт, с колосников свисают свернутые паруса, два странных персонажа на заднем плане раскачивают пустые прозрачные канистры, изображая буйки, а сквозь железные двери по бокам сцены сочится вода. Но вся эта несложная метафорика сводится к одному образу: любовная страсть зарифмована с морским прибоем, и Някрошюсу нет никакого дела до банальности этого сравнения - он может позволить себе прямоту и пафос, давно уже, казалось бы, немыслимые на сцене. В его спектакле Отелло с самого начала влечет к пропасти: танец мавра с Дездемоной в конце первого акта кажется репетицией сцены убийства. Эта поэзия страсти почти не нуждается в тексте - недаром на роль Дездемоны Някрошюс пригласил литовскую приму-балерину Эгле Шпокайте. Результат, однако, оказался парадоксальным: "Отелло" меньше всего похож на любовную трагедию.
Впрочем, из трех шекспировских спектаклей Някрошюса последний выглядит самым простым. В нем нет ни той жуткой мистической измороси, которая завораживала в "Гамлете", ни колдовских испарений, что сводили с ума Макбета. Не то чтобы метафизику сменила психология - Някрошюса по-прежнему интересуют не характеры, а человек вообще, поставленный в центр трагедии. Он не слишком настойчиво спорит с шекспировским текстом, но все традиционные трактовки пьесы (как, например, трагедии обманутого доверия) в его спектакле разом делаются ненужными. Странно при этом лишь то, что литовскому режиссеру постоянно приписывают стихийность и антиинтеллектуализм. Его шекспировские спектакли внутренне абсолютно логичны - иногда кажется, что Някрошюс рационален почти как Роберт Уилсон.
Остров Кипр стал в новом спектакле местом, где человек соразмерен окружающей его водной стихии - как Отелло - или ничтожен на ее фоне - как Яго с его мелочной завистью. Режиссер раз за разом повторяет одну и ту же мизансцену: Отелло бежит к рампе под грохот прибоя и тут же бросается обратно вглубь сцены, а невидимый звуковой вал катится за ним, чаще послушно отставая, иногда сбивая с ног. Эта стихия - мера всех вещей и человека в том числе: его любви, одержимости, гордыни. По этому идеальному камертону Някрошюс выверял ритм своего спектакля, в котором самое страшное - не буря страстей, а наступающий вслед за ней мертвый штиль.
"Гамлет", "Макбет" и "Отелло" сложились в трилогию не только формально. Их герои словно переходят из одного сюжета в другой, чтобы, умерев, как персонажи мифа, воскреснуть в новой ипостаси. Гамлет в исполнении литовской рок-звезды Андрюса Мамонтоваса был совсем юным; он ничего не выбирал и подчинялся воле отца беспрекословно. Макбета (Костас Сморигинас), прошедшего "земную жизнь до половины", вели к гибели игривые и пленительные ведьмы вместе с его собственной женой. Отелло, которого играет премьер "Мено фортас" Владас Багдонас, - самый старший из шекспировских героев Някрошюса и единственный, кому дана свобода воли. У него нет всегдашнего алиби венецианского мавра - простодушия. Он словно бы знает все наперед, как Эдип. Не случайно в первой серии шекспировского триптиха именно Багдонас играл призрака отца Гамлета.
Последние сцены "Отелло", закольцовывая трилогию Някрошюса, возвращают нас к трагедии принца Датского. В финале "Гамлета" Призрак рыдал над убитым сыном, и шекспировский сюжет оборачивался историей о вине отцов перед детьми. Не отыгранная тогда фраза "Дальше - тишина" кажется теперь самым точным определением долгой сцены после убийства Дездемоны, когда время трагедии замедляется, словно в мозгу курильщика марихуаны, а Отелло бесконечно переставляет с места на место какие-то цветочные горшки и глядит на мертвое тело жены пустыми глазами. После "Отелло" Някрошюс собрался было вернуться к начатой когда-то постановке "Короля Лира", но передумал.