Императорский хайтек
Ирония, к счастью, была и в самой церемонии – в частности, ее сценаристы повеселились над видеопоздравлением Валерия Гергиева, показав “бытовые” куски до и после его записи. Явившийся из-под земли (буквально – на подъемнике) актер Алексей Девотченко картинно складывал в сундучок приветственные адреса от начальства. Солисты Мариинского театра Дарья Павленко и Андриан Фадеев в большом адажио из “Щелкунчика” вышли в черно-белых репетиционных костюмах, а четыре кавалера – в положенных колетах.
Прежними остались только фундамент и стены, заменены все инженерные коммуникации (а в некоторых местах проводка висела с 1882 г., когда тут появилось электричество). Притом никакого новодельного духа: это тот же с детства знакомый ленинградцам-петербуржцам театр. Те же сводчатые коридоры, то же царское фойе – красное дерево с позолотой, тот же сказочно прекрасный багряно-золотой россиевский зал. Сцена, впрочем, другая: ее начинили совершеннейшей немецкой техникой ценой в 400 млн руб. Всего же обновление Александринки обошлось в полтора миллиарда, а длилось год и три месяца.
У этого подвига есть имя и фамилия – Валерий Фокин.
Известный московский режиссер, возглавивший театр два года назад, еще и первоклассный менеджер. Фокин – настоящий рыцарь-джедай, он сделан, кажется, из титанового сплава и летит, как пуля. Совершенно очевидно, что без его воли, ума, энергии, властности, харизмы, связей, наконец (к президенту вхож, не говоря о чиновниках рангом ниже), ни выбить деньги, ни освоить их за такой срок не удалось бы. Фокин на посту руководителя предприятия чрезвычайно эффективен. Однако пост его называется “художественный руководитель”, и вот тут все сложнее.
Еще одна новинка реконструированного театра – Музей русской драмы, открывшийся в помещениях третьего яруса, прежде занимаемых буфетом и всякими службами. В восьми залах – фантастические костюмы, лучшие из 280 000, хранящихся в кладовых (самый старый – 1837 г.), изумительная бутафория, всевозможные аксессуары, от брутального подлинного оружия из “Бориса Годунова” до вееров, масок, карт и прелестных миниатюрных вышитых дамских башмачков из “Маскарада” Мейерхольда – Головина. Плюс сенсорные дисплеи, на которых можно вызвать информацию о спектаклях, портреты, фотографии и т. д. Такой объемной и роскошной экспозиции в театральном здании нет больше не только в России, но и в драматических театрах Европы.
Кроме того, юбилею посвящена выставка “Театр прославленных мастеров” в Мраморном дворце Русского музея, собранная главным образом из фондов петербургских театральных музея и библиотеки при участии Русского музея и Третьяковки. Выставка никакой особенной концепцией не грешит и скорее напоминает ярмарку: у кого что было лучшего по теме, то и дали. Здесь самое интересное не театральная экзотика, но фигуры актеров. С черным бархатным колетом, в котором Каратыгин играл Гамлета (1840), рифмуется черный камзол Сальери – Николая Симонова. Чудовищного размера платье и башмаки Варламова соседствуют с его же статуэткой – благодаря чему можно представить, каков был в действительности этот всеобщий любимец “дядя Костя”, популярный в Петербурге настолько, что его изображали на фантиках. Вот Пелагея Стрепетова на знаменитой картине Репина, вот портрет Далматова работы Головина, вот скульптурка Марьи Савиной, дающая возможность увидеть ее в профиль...
Главное ощущение и от музея, и от выставки – невероятной витальности театра. Вещи и портреты чувственно-пластично показывают, как из пота и пудры возникает искусство, как сквозь телесные и голосовые усилия прорастает жизнь человеческого духа.
Юбилейный вечер ставил режиссер Андрей Могучий, которого Фокин пригласил на службу, возлагая на него немалые надежды. Собственное предприятие Могучего называется “Формальный театр” – адекватно. Для него человеческие фигуры и голоса такие же формальные элементы представления, как декорации. Здесь Могучий наследует даже не раннему Мейерхольду-стилизатору, а Гордону Крэгу, полагавшему идеальным актером марионетку.
Предложенная Могучим инсталляция призвана была прежде всего продемонстрировать технические возможности сцены – они и впрямь превосходят всякое вероятие. Сцены – но не труппы. Никакой витальности, никакой теплоты. Молодые актеры в белой униформе “под Пушкина”, неотличимые друг от друга, сновали туда-сюда, еще ходили обычные для Могучего некие люди в красном, обвешанные арматурой и с видеопроекторами над головой, по воздуху летали девицы, и все это тонуло в бесчисленных переменах писаных задников и кулис, а также компьютерных спецэффектах.
Приуныть не давала сопровождавшая действие музыка Леонида Десятникова (в прекрасном исполнении ансамбля солистов, ведомых пианистом Алексеем Гориболем). Главные ее свойства – ирония и печаль: течение прохладных мелодических красот непременно прервет какой-нибудь скрежет, а сквозь пафос марша (из фильма “Кавказский пленник”, его сыграл духовой оркестр Морской академии) прорвется совершенно издевательское хрюканье.
Все же вместе заставляло думать о новом художественном направлении Александринки. Ладно Каратыгин с Варламовым, но вот я, допустим, еще помню, как на эту сцену в “Мертвых душах” последовательно являлись Игорь Горбачев, Василий Меркурьев, Юрий Толубеев, Александр Борисов – о, какой это был ослепительный праздник самодостаточного (и самодовольного тоже – но ведь было чем гордиться!) мастерства. “Прославленных мастеров” здесь больше нет. И взяться им неоткуда – мастера взращиваются десятилетиями подробнейшего труда, как у Додина и Фоменко. Если дело пойдет в указанном направлении, мы получим холодноватый, высокотехнологичный, умный постмодернистский театр. Очень похожий на своего худрука.