Фильм «Последнее воскресенье» пришел в Россию с опозданием, но вовремя

Начинающий толстовец Валентин Булгаков (Джеймс Макэвой) приезжает в Ясную Поляну в качестве нового секретаря графа Льва Толстого (Кристофер Пламмер). Юношеский идеализм тут же сталкивается с жизнью: за чаепитиями у самовара и дискуссиями о народном благе становится очевидно, что и самого Толстого, и людей, его окружающих, рвут на части шекспировские страсти.

Графиня Софья Андреевна (Хелен Миррен), от которой прячут завещание графа, прилюдно обвиняет мужа в предательстве семьи, бьет тарелки и часто падает в обморок. Коварный господин Чертков (Пол Джаматти), толстовец с большим стажем, мечтает отдать копирайт на все сочинения классика русскому крестьянину и плетет интриги. Сам же граф смущает Булгакова гусарскими мемуарами о плотских забавах с басурманкой в эпоху русского покорения Кавказа. А тут еще бывшая школьная учительница Маша (Керри Кондон) забрасывает девственника-секретаря чрезвычайно выразительными взглядами.

Снятое в прошлом году и уже успевшее поучаствовать в разного рода конкурсах «Последнее воскресение» подоспело к нам ровно на столетнюю годовщину ухода Льва Толстого из Ясной Поляны и его кончины на безвестной доселе станции Астапово. Российское кино, несмотря на господдержку воспитательно-исторической тематики, по этому поводу решило отмолчаться – и совершенно правильно: государственный советский режиссер Сергей Герасимов, именем которого назван ВГИК, одно нормативное кино о бегстве Льва Толстого уже снял, и за казенные рубли вряд ли можно ожидать от наших режиссеров чего-нибудь принципиально нового.

Впрочем, чего-нибудь принципиально нового сложно было ожидать и от Майкла Хоффмана – неплохого и прилежного постановщика второго эшелона. Не оправдались даже опасения, что на еще один иностранный фильм о непостижимой логике русской жизни распространится втайне любимый всеми нами синдром «Доктора Живаго» – американской экранизации, совершенно искренне изображавшей комикс из трагической русской классики.

Одна из ударных сцен фильма – учительница Маша, рубящая топором дрова в сапогах и косоворотке, – опасно подошла именно к такому результату, но, как ни странно, «Последнее воскресение» намного дальше от клюквы, чем продукты отечественного производства начиная с «Сибирского цирюльника» и кончая «Краем». Да, по форме и по сути бегство и смерть Толстого трактуются как викторианская мелодрама о превратностях любви и дележе наследства, но викторианский ля-рюс по сравнению с ля-рюсом русским выглядит почему-то намного более правдивым. Парадокс.