Чистый результат

Шедевры, как выясняется, случаются. Когда эти двое вышли на сцену Haus der Berliner Festspiele, она – 53, волосы в деловой пучок, лиловые кросcовки, черное строгое платье работницы швейной фабрики и он – сорокалетний дядька в майке и тренировочных штанах, музыка уже, собственно, отзвучала. Первые 15 минут зрители слушали Партиту № 2 Иоганна Себастьяна Баха в абсолютной темноте – скрипачку Амандин Бейер было не разглядеть, и от музыки ничто не отвлекало. Сюрприза в таком начале вечера не было никакого. От Анны Терезы Де Керсмакер, бельгийской минималистки, персоны ряда и масштаба Триши Браун и Пины Бауш, создательницы труппы Rosas и знаменитой школы P.A.R.T.S, штампующей основные кадры для contemporary dance, мы подобное уже терпели. Осенью прошлого года, на первом Foreign Affairs, новом фестивале Berliner Festspiele, в авиньонском диптихе на барочную музыку она тоже экспериментировала с освещением. Спектакль начинался и заканчивался, как световой день. Минут по двадцать приходилось напрягать зрение, чтобы разглядеть танец, еще невидимый на рассвете и уже невидимый, когда он истаивал в сумерках.

В Partita 2 – так называется проект, идея которого появилась как раз в Авиньоне, в 2011 году, когда ассоциированным директором там был Шармац, – хореография тоже существует в естественном световом режиме. Ускоренном, разумеется, – в течение часа и десяти минут проекция освещенного дверного проема движется по стене из левой кулисы в правую. Тень на полу перемещается следом, как стрелка солнечных часов. Как свет после тьмы, тишина после музыки производит свой оглушительный эффект. В гробовом молчании, изредка исторгая какие-то «рабочие» звуки, Шармац и Керсмакер трудятся над своей немой хореографией, набрасывая в нарочито репетиционной манере – проба, остановка, повтор – летучую конструкцию из шагов, подскоков и пробежек. Они сходятся, расходятся, но сопровождают друг друга неизменно – воплощение самоконтроля, не оставляющая движению никакого шанса на «физику», тишайшая и невесомая Керсмакер и импульсивный, как будто вечно дерущийся с кем-то толкающим его изнутри и отмахивающийся от кого-то снаружи Шармац. Все отлично, но ощущение «глухоты» танца не оставляет: тишина давит так, что хочется вынуть пробки из ушей. Но их нет.

Одаренные танцовщики, Анна Тереза Де Керсмакер и Борис Шармац, собственно, давно уже не выходили на сцену. Керсмакер, станцевав в четырех собственных проектах, решила, что ее дело как хореографа все же сторона. Шармац, неуемно моторный, спонтанный, как танцовщик, никогда не вписывавшийся в рациональный французский канон, тоже начал делать большие проекты с другими, вроде нашумевшего спектакля Enfant – «Дети». Теперь, когда эти двое соединились, – как бомба разорвалась. В третьей части, где сходятся музыка и хореография – на сцену снова выходит Амандин Бейер и играет вещь целиком, – Керсмакер и Шармац, повторяя комбинации второй части, но уже в «озвученном» варианте, показывают, как, ничего не меняя, можно поменять все. Объем и полноценность они заставляют пережить как нечто внезапное и ошеломляющее. Как чистый результат честной игры. Керсмакер умеет это. Только она способна измотать зрителей набросками как будто не вырисовывающегося текста и потрясти затем чудом согласия и координации всех составляющих – света, музыки, хореографии. Но тут она кудесничает, превращает трудовые будни в поэзию без посредников. Подоткнув юбку, как будто собралась мыть полы, лепит в воздухе какие-то куличики, приставив ладошку к щеке, кого-то невидимого тормозит, замирает на одной ноге, отмирает и порхает, как будто сама с собой перешептывается. Не думая о зрителе, но ни на секунду не упуская из поля зрения спутника. Они, как дети, дорвавшиеся до любимой игры: правила известны только им, восторг не выдуман, а цель простая и внятная – свобода. Овации в финале были такими благодарными, словно до зрителей снова наконец дошло, для покорения каких, другим дисциплинам неподвластных, творческих вершин вообще создан современный танец.