82 года назад в Ленинграде прогремел салют, который ознаменовал окончательное освобождение Северной столицы от немецко-фашистской блокады. За 872 дня от голода, холода и нескончаемых обстрелов в осажденном городе погибли 1,1 млн человек. Воспоминания блокадников − в подборке «Ведомостей».

8 сентября 1941 г. немцы захватили Шлиссельбург, замкнув кольцо вокруг Ленинграда с юга. С севера его осадила финская армия. В тот же день город пережил первый массированный авианалет, в результате которого были уничтожены Бадаевские склады − крупнейшая продовольственная база.

«Полнеба было в дыму. Бомбили гавань, Кировский завод и вообще ту часть города. Настала ночь. В стороне Кировского завода виднелось море огня. Мало-помалу огонь стихает. Дым, дым проникает всюду, и даже здесь ощущаем его острый запах. В горле немного щиплет от него. Да, это первая настоящая бомбежка города Ленинграда. Сейчас настанет ночь, ночь с 8 на 9/IX. Что-то эта ночь принесет?»
Из дневника Юры Рябинкина, 8 сентября 1941 г.

Из-за дефицита электричества в ноябре перестали ходить троллейбусы, а в январе − трамваи. Изможденным горожанам приходилось добираться на работу пешком.

«Человеческое нутро выявляется на этом испытании необыкновенно выразительно, и я испытываю несравненное чувство облегчения и даже благодарности, когда изредка наталкиваюсь на порядочность и спокойствие вместо жадного крика "жрать!" Но это редко, большинство только и умеет, что защищать права своего желудка любыми средствами».
Из дневника Ирины Зеленской, 24 сентября 1941 г.

Норма питания в осажденном городе неуклонно снижалась. С 20 ноября по 25 декабря она составляла 250 г хлеба в сутки для рабочих и 125 г − для иждивенцев.

«Сегодня мне исполнилось 17 лет. Я лежу в кровати с повышенной температурой и пишу. Ака ушла на поиски какого-ни­будь масла, крупы или макарон. Когда она придет, неизвестно. Может быть, придет с пустыми руками <…> Нас бомбят с самолетов, обстреливают из орудий, но это все еще ничего, мы к этому уже так привыкли, что просто сами себе удивляемся. Но вот что наше продовольственное положение ухудшается с каждым днем, это ужасно».
Из дневника Лены Мухиной, 21 ноября 1941 г.

Первая блокадная зима оказалась самой страшной: ленинградцы умирали от голода и холода прямо на улицах. Их тела оставались лежать под снегом.

«Порог настоящей зимы. До этого времени было еще малоснежие и морозы были слабые, но вчера, после 15-й подготовки, утром ударил мороз в минус 23. Сегодня держится на 16, сильно метет весь день. Снег мелкий, неприятный и частый, пути замело, трамваи из-за этого не ходят. У меня в школе было только 3 урока».
Из дневника Миши Тихомирова, 8 декабря 1941 г.

Замерзли водопровод и канализация, воду приходилось набирать из поврежденных труб или прямо из Невы.

«Мама заболела. И не на шутку, раз сама признается в своей болезни. Насморк, кашель с рвотой, с хрипом, жар, головная боль <…> Учеба мне почему-то сейчас в голову не лезет. Совершенно нет желания учиться. Голова одними мыслями о еде да о бомбежках, снарядах занята. Вчера поднял корзину с сором, вынес во двор и еле обратно на свой 2-й этаж взобрался. Устал так, словно 2 пуда волок целых полчаса, как кажется, сел и еле отдышался».
Из дневника Юры Рябинкина, 6 и 7 ноября 1941 г.

За время блокады гитлеровцы сбросили на Ленинград 107 158 фугасных и зажигательных бомб, а также выпустили по городу более 150 000 тяжелых артиллерийских снарядов.

«Мы жили на дрожащей земле, под воющим небом. Наш слух работал без нашего контроля, ловя каждый звук – не сирена ли? Не свист ли бомбы или снаряда? Не немецкий ли самолет? Наш или немецкий? В меня или не в меня? Когда раздавался отбой, все тихонечко вторили ему, напевали его, думая: "Этого больше никогда не будет…" Мы научились понимать, что значит дом, жилище, человеческое жилище, которое ежеминутно готово было защитить нас».
Из воспоминаний Ольги Берггольц, 5 октября 1941 г.

22 ноября была организована «Дорога жизни» – трасса, которая проходила по льду Ладожского озера и позволяла доставлять в Ленинград продовольствие.

«Сегодня услышали невероятную, всколыхнувшую весь институт весть: возможна эвакуация по льду Ладожского озера! Студенты заволновались, ожили. Ходят из комнаты в комнату, решают проблему – где взять денег? Казалось, что положение безвыходное. Но выход нашелся. Беспощадный, но он единственный: продать на рынке свой хлеб. За 125 г хлеба можно получить 100 рублей».
Из дневника Нины Белободской, 23 декабря 1941 г.

Однако еды в осажденном городе все равно катастрофически не хватало.

«Ели все, что было: делали лепешки из лебеды и подорожника. В хлебе, который нам давали в пайках, была даже целлюлоза и всякая другая гадость. Люди ели людей – и такое было. Мама мне говорила: вечером лучше не выходить. А детей вообще нельзя было отпускать. 665 человек расстреляли за каннибализм. Убивали, варили и ели... Люди теряли разум от голода и дистрофии. Ничего не было в голове, кроме того, чтобы что-то съесть, а есть было нечего».
Из интервью Людмилы Птах для проекта «Помни Блокаду».

«Сварила в печке половину той кошачьей шкурки, что Н. А. опалил и повесил за окно перед болезнью. Выстригла ножницами сколько могла, шерсть и кусочки залила водой. Через 3 часа ела (пахло паленым) с хлебом. <…> Все надеемся на выдачу мяса (о масле и не слыхать), а на прибавку хлеба и надеемся, и боимся одновременно, как бы опять не оставили совсем без хлеба на новые 5 дней, как это было с 26-го по 3-е».
Из дневника Татьяны Великотной, 4 февраля 1942 г.

«Ака уже не встает вовсе с постели <…> Теперь придется мне вести хозяйство, а мама будет работать. По правде говоря, если Ака умрет, это будет лучше и для нее, и для нас с мамой. Так нам приходится все делить на три части, а так мы с мамой все будем делить пополам. Ака – лишний только рот. Я сама не знаю, как я могу писать такие строки. Но у меня сердце теперь как каменное».
Из дневника Лены Мухиной, 28 декабря 1941 г.

«Двести тридцать второй день войны. Лихорадочно тороплюсь жить… Дивный, редкостный около меня человек, жена-друг М. Ф. Сегодня она именинница… Сегодня ночью, как всегда, проснулся в кромешной тьме и обдумывал свою любимейшую тему о Христе, этом удивительном учителе любви и милосердия из дальней Галилеи. Мы, собственно, ничего не знаем о нем, кроме красивой волнующей легенды о погибшем мечтателе. Всю жизнь я был связан с этим образом-мечтой о счастье человечества, о любви, прощении. Жизнь вносила все время поправки, рвала мечту и наконец снова, еще раз жестоко распяла ее…»
Из дневника Георгия Князева, 8 февраля 1942 г.

«В Ленинграде мало кто боялся бомбежки, – только люди с особым, физио­ло­гическим предрасположением к страху. Бежать скоро стало некуда. Никто поэтому не бежал, и никто не думал: как же это я остаюсь, если все уезжают? Спокойствие стало тем всеобщим и средним уровнем поведения, несовпадение с которым труднее и страшнее реальных опасностей. Чтобы сохранить хладно­кровие среди всеобщей паники, нужно быть чуть ли не героем…  К домам появилось новое отношение. Каждый дом был теперь защитой и угрозой. Люди считали этажи, и это был двойной счет – сколько этажей будет их защищать и сколько будет на них падать».
Из воспоминаний Лидии Гинзбург, «Записки блокадного человека».

«Сережа только поднес кружку ко рту и умер. Мама на него долго смотрела и молилась: "Слава Богу, отмучился сынок". Мы с Шурой его завернули в одеяло, погрузили на санки и отвезли в пункт приема трупов – огромный барак. В самом начале войны ленинградцы привозили тела умерших к воротам Смоленского кладбища и оставляли возле ограды. Потом власти запретили так делать и организовали нечто вроде моргов. В одном конце барака складывали тех, кого нашли на улице, в другом – кого привезли из квартир. "Уличные" трупы застывали чаще всего сидя. Тела грузили на машины, как дрова, до самого верха».
Из воспоминаний Нины Ларионовой, 11 февраля 1942 г.

На фото: портрет ленинградской школьницы Татьяны Савичевой, чья семья погибла в годы блокады во время Великой Отечественной войны, и фотокопии страниц из ее дневника 1942 г. с датами смерти ее близких.

В обратную сторону по «Дороге жизни» из города вывозили стариков, детей и женщин.

«Завтра надо собираться в дорогу. Я, как всегда, спала с бабушкой. Ночью я очень замерзла. Разбудила маму и сказала, что я замерзла. Мама подошла ко мне и обнаружила, что бабушка мертва. Наутро зашили бабушку в простыню и с помощью соседки вынесли на улицу, а нам собираться в дорогу не было сил никаких».
Из дневника Тоси Григорьевой, январь 1942 г.

Кольцо блокады было прорвано 18 января 1943 г. войсками Ленинградского и Волховского фронтов в ходе операции «Искра», что позволило восстановить сухопутную связь с городом. Окончательно Ленинград был освобожден 27 января 1944 г.

«Как-то в разговоре мы вспомнили первые месяцы войны, и все согласились, что эти месяцы кажутся отделенными от нынешних бесконечно, точно десяток лет прошел. Это мы сами так резко изменились, и наше восприятие всего окру­жающего, и самая обстановка. Мы все чувствуем это, и трудно подыскать слова для выражения этой разницы».
Из дневника Ирины Зеленской, 1 марта 1942 г.