"Мне хотелось бы быть занимательным"
В понедельник вечером в Белом фойе бывшего Камерного (ныне Театр им. Пушкина) прошла презентация нового, двойного диска Леонида Десятникова "Эскизы к закату". Диск выпущен компанией "Студия Третий Рим" и включает 10 камерных сочинений Десятникова, написанных с 1989 по 1999 г. Недавно назначенный глава Пушкинского Роман Козак одним из пунктов своей программы называл превращение театра в место, "где происходят события высокой культуры". Лучшего начала для "ассамблей", чем камерный концерт, посвященный Десятникову, он не мог и желать. Сорокапятилетний петербургский композитор, в программах концертов исполняемый среди классиков (в понедельник это были Гайдн, Шуберт, Шуман, Малер, Сен-Санс, Стравинский, Шостакович), необычайно популярен также в не музыкальных кругах. Среди гостей, собравшихся на презентацию диска, помимо профессора Московской консерватории Веры Горностаевой, были еще режиссеры Александр Зельдович и Алексей Учитель, Андрей Смирнов, писатели Татьяна Толстая, Борис Акунин, Владимир Сорокин, арт-директор "Триумфа" Зоя Богуславская, балетмейстер Алла Сигалова, публицист Алла Гербер, телеведущий Сергей Шолохов, глава "Золотой маски" Эдуард Бояков... Конечно, во многом популярность Десятникова связана с его работой в кино: в нынешнем сезоне, например, хитами стали состязавшиеся друг с другом за "Нику" саундтреки к "Москве" и "Дневнику его жены". Но все же Десятников отнюдь не "кинокомпозитор", и нынешняя весна стала тому подтверждением для широкой публики. В Большом зале консерватории одна за другой прошли московские премьеры двух масштабных десятниковских сочинений: "Русских сезонов" в исполнении Гидона Кремера, Юлии Корпачевой и оркестра "Кремерата Балтика" и "Зимы священной 1949" (The Rite of Winter 1949) - симфонии для солистов, хора и оркестра, текстовой основой которой стал учебник английского языка сталинской эпохи. - Так же часто, как самым исполняемым российским композитором, вас называют композитором культовым...
- Есть такие словосочетания, которые ничего не обозначают; клише, из которых вытекло содержание. Например - "питерский постмодернизм". Словом "постмодернист" определяют столь различные вещи, что оно обессмысливается, как слово, тысячекратно повторяемое ребенком. - Вы не считаете свой способ обращения с музыкальным наследием постмодернистским? - Видите ли, я никогда не пытался следовать лекалам, которые мне всучивает тот или иной критик. Я делаю то, что считаю нужным в данный момент. Мне, например, всегда нравилась благозвучная музыка. Я всегда думал, что мелодия необходима, что должны быть аккомпанемент, гармония, ритм, т. е. все параметры музыки, которые даны ей от века. В этом смысле имел место комплекс неполноценности, поскольку я, что называется, был не в струе. - Считаете ли вы, что композитор - по сути своей манипулятор? - Да. Я считаю, что кость для публики - такая маленькая сахарная косточка - необходима. Могу сказать, что я рассчитываю такой момент, который бы публику взбудоражил. Как правило, публика достаточно подготовленная. С другой стороны, я отдаю себе отчет в том, что в музыке нет никаких запретов. В этом смысле завидую, допустим, Владимиру Георгиевичу Сорокину, в распоряжении которого есть такое сильнодействующее средство, как ненормативная лексика. В музыке разрешен любой звук. И ни один звук - сам по себе - не может быть шокирующим. Другое дело, что может стать провокативным многократное повторение одного звука или звуковой последовательности, которое в конце концов вызывает у слушателя состояние, близкое к эпилептическому припадку. Но я такого рода приемами не пользуюсь. Тем не менее 12 лет назад, сочиняя вокальный цикл "Любовь и жизнь поэта", я использовал стихотворение Олейникова "Жук-антисемит". Я понимал, что само по себе оно не так уж и провокативно, но в чопорном академическом зале эти стихи - именно стихи, не музыка - безусловно, могут вызвать не вполне адекватную реакцию. - Которая вам и нужна? - Во всяком случае, она не помешает. Хотя надо учесть, что публика не в состоянии фиксировать все провокационные моменты. Это, видимо, мой недостаток, моя проблема - количество заложенной информации, скорость ее преподнесения не соответствуют среднестатистическому темпераменту в зале. Бац! - и все кончилось. А для осмысления нет времени. Впрочем, может быть, кто-то успевает. К примеру, в шестой части The Rite of Winter, которая называется Sports, есть такой текст: дети, приходите на спортплощадку, занимайтесь спортом, будете здоровыми и веселыми - healthy and gay. Но с 1949 г. - со времени опубликования этого учебника - многое изменилось. Слово gay теперь почти не употребляется в английском языке в своем прямом значении, а только как "гей". В симфонии это слово повторяется, наверное, раз 100. Таким образом, один gay приплюсовывается к другому, к третьему, вот они повзводно появляются в партитуре... Музыка - помпезно-маршеобразная, возникает нечто вроде клипа группы Pet Shop Boys, где музыка варьирует гимн Советского Союза. Ряды "плечистых и крепких" gayХев, видимо, должны как-то появляться в сознании слушателя. Во всяком случае, я думал об этом клипе, сочиняя Sports. Насколько публика отдает себе в этом отчет, не знаю. В симфонии есть и другая такого же рода словесная игра - не очень изысканная, конечно.
- А в собственно музыкальной ткани? - Это цитаты, псевдоцитаты, квазицитаты и всевозможного рода ухищрения, призванные продемонстрировать мой Громадный Культурный Багаж. Авторская аннотация к симфонии, к сожалению, в России целиком не воспроизводилась, в Германии - да, там был своего рода путеводитель по цитатам (хотя бы для того, чтобы подчеркнуть честность намерений). Кроме цитат из американских минималистов в The Rite of Winter есть цитаты из "Реквиема" Моцарта, есть полуцитаты - из "Манфреда" Чайковского воспроизводится только аккомпанемент и характер движения. Сама мелодия вынимается и вставляется другая. Это делается не для демонстрации композиторской техники, а потому, что, мне кажется, в данный момент это нужно сделать. - Вы сказали, что большая часть аудитории не в состоянии следовать за вашей мыслью, фантазией, композиторской волей. Вы хотите, чтобы вас слушали много и неоднократно? - Да - с одной стороны. С другой - я иногда закладываю информацию, рассчитанную именно на первое впечатление. Конечно, мне хотелось бы быть занимательным. Всякий, кто беседует с друзьями, просто находится в компании, хочет, чтобы к нему испытывали интерес. Следует быть интересным, возможно, не очень обременительным. Я стараюсь избегать пафоса, который мне представляется сегодня в музыке лишним.
- А что не лишнее? - Вышеупомянутая занимательность. Я думаю, что не нужно писать очень длинные сочинения. Есть какой-то метраж - "формат", как сейчас говорят на короткочастотных радиостанциях, - за пределы которого выходить не следует. Не следует быть занудным и т. п.
- В работах, занимавших вас последние два-три года - в фильме "Москва", в симфонии The Rite of Winter, - очевидно присутствует мотив империи... - В музыке к фильму все-таки косвенно. Если я и соприкасаюсь с этой темой, то где-то на обочине. В транскрипциях советских песен там взят более или менее лирический срез, хотя... "Колхозная песня о Москве" - на эту тему. Но, видимо, мое отношение к ней состояло в том, чтобы имперские черты игнорировать, а вытягивать что-то прямо противоположное. Я продолжаю считать, что фильм "Москва" - абсурдистская комедия и вопрос "имперскости" для нее второстепенен. Просто тут возникает странное сочетание с симфонией (в каком-то смысле эскиз к ней - моя работа в фильме "Серп и молот", где изобильно представлена официозная музыка сталинской эпохи). Эта тема у меня есть, но как исключение. Я - камерный человек. Меня больше интересуют детали, чем крупный рогатый скот.
- К теме империи подводит, например, то, как узурпаторски вы обходитесь с текстом - взять абсолютно самодостаточную обработку песни "Враги сожгли родную хату"... - А что делать - художник должен быть узурпатором. Композитор в отличие от писателя не может что-то преподнести непосредственно. В осуществлении его замысла принимает участие большое количество людей: хор, оркестр, дирижер. И все это - сумма (часто арифметическая) разных индивидуальностей. Можно сказать, что эти люди стоят на пути к воплощению замысла, отчасти они мне враждебны... Я, правда, могу считать себя удачливым композитором: уже сложился определенный круг исполнителей, которые тепло относятся ко мне и бережно - к моей музыке. В первую очередь я бы хотел назвать Алексея Гориболя, которому я безгранично доверяю. Конечно, мы работаем в тесном сотрудничестве, ведь партитура - такая несовершенная запись намерений композитора. Есть вещи, которые невозможно передать нотными знаками. Иногда композитор может дать исполнителю возможность порезвиться, но он должен контролировать рамки чужой свободы, он должен быть диктатором...