Проект “Б”: Крутые книги
Поэт и ученый Михаил Гронас, профессор русской литературы в Дартмутском колледже, и его коллега из Беркли Максим Егоров создали компьютерную программу предварительного вычисления бестселлеров, основанную на анализе роста и падения рейтинга книг на сайте магазина Amazon.com. По наблюдениям Гронаса, некоторые книги имеют одинаковое количество минимальных и максимальных оценок при практическом отсутствии промежуточных. Кривая оценок для таких книг имеет вид подковы. Так, “Гарри Поттер” имеет самый крутой график, классика – менее крутой, а новинки – более равномерное распределение оценок. Более спорные книги продаются лучше, и новое открытие позволит социологам, менеджерам и литературным критикам вычислять математическое выражение потенциального успеха книги – коэффициент спорности.
Это заставляет задуматься о том, как конструируется система массово разделяемых вкусов и предпочтений в нашей культуре. Есть два важных фактора, в совокупности отличающих нашу ситуацию от американской. Один фактор состоит в том, что у нас система вкусов имеет вертикальную, иерархическую модель, а в Америке – горизонтальную. Эстетические пристрастия у нас гораздо сильнее выражают социальную идентификацию, чем в Америке. У нас в метро мы можем по одежде и лицу попутчика догадаться, какую примерно книгу он читает. В Америке доктор философии из Гарварда не стесняется рассказывать, с каким нетерпением ждал очередной серии мыльной оперы и что он при этом ел, а IT-менеджер или продавец мороженого вдруг увлекается средневековой скандинавской поэзией, собирает ее дома всю и читает в подлинниках. Это объясняется более спокойным отношением к культуре, чем у нас. Как будто бы на том континенте от нее меньшего ждут, меньшего требуют и большему по-детски радуются.
Другой фактор – сильный градус социальных противоречий в России сегодня. В сочетании с вышесказанным это дает эффект “партийности” вкусов различных тусовок и групп. Восприятие определенных жанров и имен часто диктуется элитным высокомерьицем, популистской подозрительностью к “шибко грамотным”, снисходительным отношением “мейнстрима” к “андеграунду” и другими причинами. В итоге об эстетических вещах говорят либо с какой-то брезгливостью, либо с придыханием. Разговоры о “попсе”, “массовом чтиве”, “маргиналах” и других отрицательных для кого-то персонажах звучат порой почти как “Спартак – мясо, ЦСКА – кони”. Какую позицию может здесь занимать интеллектуал?
Скорее всего, он должен своим культурным жестом опровергнуть отрицательный стереотип самого себя. Принято представлять себе интеллектуала как независимую до предела кошку, гуляющую сама по себе, подвергающую все сомнению и никому не дающую себя приручить. Этим он отличается от “интеллигента” – классического примера ангажированного существа. Но значит ли это, что он может тогда чванливо смеяться над фэнтези или “Гарри Поттером”? Нет, интеллектуал не боится жупела всеядности и подвергает собственные социально и культурно обусловленные вкусы особенно строгой проверке. Он может внимательно присматриваться к самым различным явлениям культуры, вытаскивая из них не только негатив, но и позитив, что иногда труднее. Такая позиция дает ему еще одну степень свободы и является необходимым условием национального примирения, без которого нам сейчас нельзя.