Песнь странствий
Охаживая дубиной жителя соседней долины, первобытный человек набирался впечатлений: чужая пещера с дизайнерским занавесом, чужая женщина в необычной помаде, чужая похлебка с незнакомым душком – все как дома, но по-другому. Взаимный интерес, ответный удар в лоб, возвращение домой на кривых ногах, сувениры детям, рассказ маме об увиденном в дальних краях – примерно так начинался туризм, который потом придумали англичане. С тех пор встречи туристов и местных жителей служат источником взаимной головной боли и впечатлений.
Моя первая встреча с местным жителем произошла в глухую ночь после Рождества на окраине Кэмден-тауна, сейчас богемного, а двадцать лет назад глухого квартала на черной ветке лондонского метрополитена. Я спросил у аборигена дорогу в Хайгейт, а он спросил у меня денег. Я протянул дрожащую ладонь с мелочью. Местный житель выбрал тонкими черными пальцами монетку достоинством в один фунт (самое ценное, что у меня было), проворчал, что Хайгейт – хороший район, и удалился.
Аборигенов, готовых при свете дня на бесплатный и добровольный контакт с иностранным туристом, остается все меньше. В Париже, столкнувшись с приезжим, местные жители, не занятые в сфере обслуживания, перейдут на другую сторону улицы. В Одессе на сакраментальный вопрос, как попасть на Дерибасовскую, ответят: «Так я ж не знаю, как ты ходишь».
В Дели улыбнутся, возьмут за руки и за ноги и отнесут, куда сочтут нужным. В Марракеше что-нибудь продадут, в Петербурге объяснят, что ты невежда, в Нью-Йорке испугаются, а в Москве просто не остановятся. Можно поехать в португальскую провинцию, где отзывчивые люди, но не бывает прохожих. Можно поехать в Венецию, где практически нет местных жителей, но есть стрелочки на фасадах «Риальто» – «Сан-Марко» – «Вокзал» – «Туалет». Можно попасть на Таити и убедиться, что и здесь девушки не разговаривают с приезжими, а бабушки плохо слышат. В глазах местного жителя турист выглядит несчастным, когда говорит с акцентом, и наглым, когда говорит на языке, который абориген забыл еще в школе. На многих языках «иностранцы» и «посторонние» вообще обозначаются одним словом. Они купаются в море, куда местные заходят раз в год и только по колено. Они живут в параллельном мире, спасаются в «Макдоналдсах» и спрашивают дорогу у полицейских. Попытка разорвать круг, снять частную квартиру в готическом квартале Барселоны и пожить там, как каталонец, закончится запиской на лестничной клетке «Чемоданом не греметь, здесь живут люди» по-английски, с сопроводительным рисунком для тупых. Попытка поужинать с аборигенами приведет в маленькую харчевню в римском квартале Трастевере, гламурно описанную среди прочих «десяти вещей, которые нужно сделать в этом городе». Скрипнет дверь, и к туристу обернутся десять разочарованных посетителей – они думали, что наконец пришел местный, и тоже искали что-нибудь настоящее в путеводителе.
Пройдет несколько дней. Стоптав ноги и бросив монетку в барочный фонтан, вы вернетесь домой. Таможенницы смерят вас взглядом, мужчины предложат такси, ботинки зачавкают в первом снегу, пробки запоют сиренами. Теперь вы – местный житель, а те, кого на морозе пересчитывает гид в пуховике, – приезжие, иностранцы и посторонние. Завтра придет их черед фотографировать метро и искать пельмень-бар.
Меняясь местами, аборигены и туристы делают одно дело. С давних времен человеку нужен не только миф о лучшей жизни в соседней долине, но и разочарование в нем. Миф зовет нас в дорогу, а разочарование учит любить собственную сырую пещеру, простой занавес над входом и женщину у огня.