У Зураба
О том, что в Москве – в отличие от других “культурных столиц” мира – нет (точнее, не было до вчерашнего дня) музея современного искусства, зато было несколько альтернативных проектов его создания, известно всем, кто этим самым современным искусством хоть как-то интересуется.
Оценок такого положения вещей также несколько, но преобладают две. Первая, принятая почти повсеместно: отсутствие музея современного искусства – верный признак того, что Россия еще не вошла в цивилизованный мир. Именно этой точки зрения придерживается и мэр Лужков, говоривший пару месяцев назад на открытии выставки Ларионова и Гончаровой: стыдно, мол, граждане, стыдно, что у нас нет музея современного искусства; но обещаю, что мы это дело исправим! Обещание Лужков сдержал – и не только с помощью скульптора Церетели открыл музей, но даже снял кепку, перед тем как заявить, что весь авангард и все современное искусство мир получил от нас. А теперь и нам самим есть где увидеть “современное искусство российских мастеров”.
Иную точку зрения на проблему последовательнее других отстаивала директор Московского дома фотографии Ольга Свиблова. Плохо, конечно, что в Москве музея нет, не раз говорила она. Но власти тех “культурных столиц”, где такие музеи есть, тратили на их создание огромные деньги. Если же огромных денег нет, лучше ждать. Потому что, купив по дешевке “неликвид”, можно лишь исказить представления публики о современном искусстве. Если не осталось в Москве “первоклассного” Ильи Кабакова, то “третьеклассного” лучше держать в запасниках. И своевременно покупать то, что пока еще не так дорого и не уплыло за рубеж.
Если кто из вынашивавших проекты музея современного искусства и располагал большими деньгами, так это Церетели. Впрочем, назвать стоимость представленной в особняке на Петровке, 25 коллекции ответственные лица отказались. Не потому, что скрывают, а потому, что сумма неизвестна. Большая часть из 1500 экспонатов поступила в музей из личной коллекции самого Церетели – “а он ведь не помнит, что почем купил, он ведь не западный человек, у которого дебет там, кредит…”
Есть экспонаты, то ли подаренные, то ли выданные напрокат другими коллекционерами. Есть – позаимствованные на время из Третьяковки и нескольких ведущих провинциальных музеев.
Шилова и Глазунова в музее не оказалось вовсе – их, как выяснилось, основатель не сильно любит. Оказалось много музейного уровня работ русских художников Серебряного века и 20–30-х гг., изрядное количество Леже и Миро и даже по одной-две работы Матисса, Пикассо, Брака, Эрнста…
Русский язык сыграл скверную шутку с искусствоведами. Два совершенно разных интернациональных понятия – в английском выраженные как modern и contemporary (art) – на русский переводятся одинаково: современное (искусство). Между тем modern – это все искусство ХХ в., а contemporary – искусство сегодняшнее, актуальное.
И если с современным в первом смысле в церетелевском музее все достаточно понятно и пристойно, то в разделе contemporary царит абсолютнейшая неразбериха. Кабаков, Булатов, Краснопевцев, Штейнберг, Владимир Яковлев соседствуют не только с Шемякиным и поздним Зверевым, но и с Н. Сафроновым, а также с никому не известными живописцами.
Сам Церетели, водивший наиболее любознательных по всем залам, отвечавший – по мере возможностей – на все вопросы и даже диктовавший номер своего мобильного телефона (а вдруг еще захочется поговорить!), объяснил свою позицию так: “Тут должно быть не временное искусство, а музейное. И когда во Франции Матисс и Сезанн соседствуют с какими-то современными художниками – это неправильно и неприятно”. По словам Церетели, в современных московских галереях царит искусство по преимуществу “временное” и в музее висеть недостойное. Создатель “Петра” утверждает, что знает все о только что закончившемся “Арт-Манеже”, но особо этим не интересуется. Из галеристов более других ценит Марину Лошак – за недавнюю выставку про Тифлис. На проходившей в ее же галерее выставке ведущих современных художников “R1 – Вдохновение легкости” он тоже побывал и полагает, что в музей ее участникам пока рановато.
В общем, нетрудно понять, что коллекция первого российского музея современного искусства – отражение личного вкуса Церетели. Как, кстати, и принцип развески, способный завести в тупик (в переносном смысле) кого угодно. Музейная экспозиция строилась не по направлениям, не по странам и континентам, не по хронологии – а “по пятну”. То есть исходя из соображений, что рядом с чем – с точки зрения хозяина-барина – смотрится лучше всего. На некоторых табличках стоит год рождения художника, на других – дата создания произведения, но чаще вообще никаких дат. Составить представление о широте охвата коллекции посетителям будет не так-то легко. Сам Церетели убежден, что все это – ответ его как художника нудным искусствоведам.
“Нельзя же так, чтобы был квадрат Малевича, а в нем мишка сидел, да еще рядом зайчик прыгал”, – объясняла Наталия Коляканова, исполнительница роли Дали в одноименном спектакле, свою аскетичную манеру игры.
Но по Церетели, похоже, можно. И мишка пусть будет, и зайчик, и даже черный квадрат – если уж без него никак нельзя. Кстати, декорация на входе в музей удивительным образом напоминает украшения ограды Московского зоопарка. “Здесь озон Сезанна”, – сообщил собравшимся у этого входа поэт Андрей Вознесенский. Все согласились. И отправились искать Сезанна в церетелевском лабиринте.