Чисто английские убийства
Питер Акройд, современный английский литератор, сделался вдруг на этой неделе наимоднейшим у нас автором: два его романа, один другого лучше, вышли в разных издательствах. Акройд не только писатель, но еще и профессиональный биограф: утром он пишет беллетристику, вечером - жизнеописания великих англичан (Мильтон, Блейк, Диккенс, Элиот, в перспективе - Шекспир).
Нам пока досталось утреннее творчество м-ра Акройда. Оба романа - исторические детективы. "Чаттертон" - роман о подделанных рукописях и плагиаторах; "Процесс Элизабет Кри" - очередной извод истории о Джеке-потрошителе, который на этот раз назван Големом из Лаймхауса. Детективы эти, несмотря на то что в первом расследуется громкое самоубийство поэта 18 века Чаттертона, а во втором серия убийств с расчлененкой, - на самом деле детективы мнимые. Суть жанра детектива исследование поведения фальшивого знака в системе подлинных и изобличение его. Акройд же дает понять, что в некоторых системах все знаки - с двойным дном и ничего подлинного и однозначного нет вовсе. Акройд с презрением относится к коллегам Шерлока Холмса: они не смогли разгадать тайну самоубийства Чаттертона, не в состоянии и вычислить Голема - в "Элизабет Кри" сыщик Килдэр и его приятель, явная пародия на Холмса и Уотсона, - никчемные гомосексуалисты.
По-настоящему расследовать разного рода тайны может лишь биограф, который - глядя, так сказать, из Лондона - видит систему; его интересуют не только следы, свидетельские показания, рукописи и портреты, относящиеся к конкретно этому делу, но прежде всего среда, в которой существуют и взаимодействуют (и которая порождает) все эти знаки.
Так, в "Процессе" Голем из Лаймхауса потрошит проституток и евреев, Карл Маркс читает Диккенса, публицист Джордж Гиссинг пишет эссе "Романтизм и преступление", мистик Соломон Вейль ищет скрытые связи между Каббалой и мюзик-холлами - но все они, в сущности, заняты одним и тем же. Лондон вот та среда, в которой все эти досуги взаимосвязаны. Там, за туманами, сытными, как гороховый суп, происходят события, участники которых раздваиваются, переодеваются, пьют джин из ночных горшков, курят опиум и постепенно исчезают во мгле и угольной пыли.
Лондон - город второстепенных персонажей, система которых по сложности и разветвленности напоминает английскую денежную (это какая-то особая черта национального сознания). Все те, кто называются кокни - пролетариат, беднота, обитатели работных домов, слуги, комедианты - статисты, все это дно, воспетое Диккенсом и подтолкнувшее Маркса к созданию его глобальной теории, - в любой момент могут обернуться своей противоположностью, потому как сам город, породивший их, поощряет эти превращения.
Из всех искусств наипервейшее для них театр; пантомимы, балаганчики и мюзик-холлы - их святилища; кокни здесь преображается в джентльмена, слуга - в хозяина, мужчина - в женщину, женщина - в мужчину. Это, в некотором роде, оборотная сторона викторианской жизни: как в мире лейдиз-энд-джентльмен все строилось на разного рода условностях, так в театре кокни сама жизнь становилась условностью, которую именно в силу этого легко было нарушить. Потому театр частенько кончался виселицей.
Перевоплощение - театральное и бытовое - самое естественное событие в этом городе.
Считается, что хороший актер (в "Процессе" это Дэн Лино, "квинтэссенция комизма кокни", "мал, да удал, трюкач, штукарь и дока по части перевоплощения") должен не просто переодеться в чужое платье, но и основательно перевоплотиться в своего персонажа - тут своего рода система Станиславского. Только вот получается из нее не театральный роман, а театральный триллер.
Кокни не то, чем они кажутся. Убийство (или самоубийство) - один из самых эффектных ходов в театре; как театр почитался за изящное искусство, так и убийство удостоилось такой же оценки - де Куинси написал об этом эссе "Взгляд на убийство как на одно из изящных искусств", часто поминаемое в "Элизабет Кри".
Следует ли удивляться, что то же самое чувствовали и сами кокни (в русском языке не зря слышится в этом словечке вульгарный призыв к убийству), - из шекспировского изречения был сделан удивительный вывод: раз весь мир - театр, то убийство - лучший номер в его программе. Так появляется Голем из Лаймхауса интерактивное шоу на открытом воздухе.
Лондон также город плагиаторов, т. е. людей, перевоплощающихся в других не в театре, но на бумаге. Плагиаторы - тоже актеры, только в литературном театре. К плагиату относятся не только те случаи, когда подделыватель крадет у литератора произведение, но и когда, не спрося его, задним числом приписывает ему собственное произведение, - случай Чаттертона. В какой-то момент исследователям его жизни кажется, что Чаттертон имитировал собственное самоубийство и половина английской литературы 18 века принадлежит его перу, поскольку им подделана. Обычный постмодернизм: подобие занимает место подлинника, будучи ничуть не хуже его. Подделки - единственная реальность в "Чаттертоне": это и картины художника Сеймура, и чаттертоновский монах Роули, и его рукопись, и "реальный" портрет Чаттертона,,писанный на самом деле через полвека после его смерти с другого поэта, Джорджа Мередита, и романы плагиаторши Хэрриет Скроуп. Настоящая поэзия становится малоинтересной: оригинальные рукописи поэта Чарльза никого, кроме его близких, не интересуют: чтобы произведение приобрело какую-либо ценность, оно должно перестать быть оригинальным - в этом его высшая стадия, коронный номер.
У нас эти коронные номера тоже идут на ура: литературные фальсификаторы копаются в трупах своих коллег с завидным успехом. Леденящее кровь "Вот мы и снова тут как тут! ", которое Элизабет Кри произносит сначала в театре, затем перед убийством, а потом перед виселицей, донеслось и до нас.