Театр-сад Славы Полунина
Вчера Слава Полунин показал свое Snowshow в тысячный раз. Десятилетие любимого детища, принесшее его создателю премию Лоуренса Оливье, Полунин решил отметить в Москве, потому что только здесь могут прочитать, по его выражению, "все 24 слоя" постановки. Хотя первой страной, предложившей ему место для театра, стала все-таки Франция. Шестого января 2003 г. Вячеслав Полунин "бросил свои чемоданы" в местечке Креси-ла-Шапель под Парижем.
- Как получилось, что вам, русскому клоуну, столько лет прожившему в Англии, вдруг предложили сделать театр во Франции? - Последние три месяца я работал с Casino de Paris, продюсерам очень нравилось со мной работать, и они спросили меня, что нужно сделать, чтобы я остался. Я сказал: купите мне вот этот дом, а я вам его отработаю. - Где этот дом находится? - Креси-ла-Шапель. В пяти километрах от Диснейленда. У меня постоянно была мысль, что надо кибитку где-нибудь остановить. Мы пять лет выбирали страну, съездили в Испанию, Америку, Канаду, Италию - везде оказалось не наше место. Франция оказалась наше место, именно по духу. - Что это за дом, который вы превращаете в театр? - Это не только театр-дом, но и театр-сад. Я хочу сделать такое место, чтобы на постоянном фундаменте было какое-то особое пространство. В саду я делаю все, чтобы каждое дерево стало местом для шоу. Туда подведены кабели, свет, звук, разные коммуникации. Речка, мост - все становится поводом и местом для клоунады. Еще там живут два аиста, был один, теперь уже два, для меня это важно, бобры живут... В доме четыре этажа, и в нем я создал разные комнаты: есть "Комната Алисы" (там все очень больших размеров: стол, стулья), "Комната Хармса" и "Комната воспоминаний", или, как я ее называю, "Комната бабушки". Для этой комнаты моя жена уже целый год вяжет кружева - там все должно быть в кружевах, даже ложка должна быть в кружеве. На стенах мы повесили фотографии нашей семьи "из разных эпох": в эпоху первобытного человека, в эпоху первых самолетов... Как будто это наши предки, а не мы сами. В комнате Вани, младшего сына, нет ни одного угла, и все текущее, мягкое, как на картинах Дали. Для этой комнаты мы со всего света привозим разные вещи-трансформеры. - И вы с семьей живете в этом же доме? - Концепция моей жизни - это стирание граней между театром и жизнью, жизнь и театр для меня единое целое. Мы люди публичные, и к нам приходят просто табуны. Мы очень боялись, что окажемся отрезанными от публики, еще со времен Лондона у меня обычно целый клуб. Приезжает всегда много русских, гуляют, что-то делают... Я думал: кто туда поедет? Но я прожил там всего несколько недель - и люди поехали, просто сменяя друг друга. - Как можно попасть к вам туда? - У меня такая идея: в Париже будет маленькая дверца, где будут продавать билеты. Потом всем, кто купил билеты, будут завязывать глаза, посадят в автобус, и через 20 минут они уже у меня, совсем в другом мире. То есть это уже начало спектакля. Но это будет только весной, а пока мне надо еще закончить ремонт дома.
- У вас в спектаклях играют люди из разных стран. Наверное, они все-таки по-разному проявляют одни и те же эмоции? - Когда ты приглашаешь кого-то, ты сразу понимаешь, что частично он будет двигаться в ту сторону, в какую ты бы хотел, а частично он будет реализовывать себя, это естественно. Актеры и решают, каким будет спектакль. И решают не головой, а своими личностями. Столкнул ты такие две личности - получился один спектакль, другие - получился другой. Для меня подбор актеров - это гораздо большая сила спектакля, чем драматургия и режиссура. Потому что я занимаюсь таким типом театра, где личность значит все. Вот клоун вышел на сцену, и можно взять любую пьесу, но это будет спектакль о его жизни, о его любви, о его надеждах, страданиях. А драматургия и режиссура - только повод подтолкнуть его в каком-то направлении.
- Если вернуться к истории "Снежного шоу"...
- В 1992 - 1993 гг. я создал "Академию дураков", и тысячи людей понесли туда свои идеи. Каждые субботу-воскресенье в течение всей зимы я ездил в Пушкин, где арендовал Китайский домик в Екатерининском парке, и понемножку собирал это все. Денег не было, магазины в Питере были пустые, и у нас был мешок картошки на зиму, которой мы и питались. А когда наступило лето, я забрался в этот домик на три месяца и с ребятами из соседних домиков мы стали показывать каждую неделю сюжеты. Потом из нескольких десятков осталось семь, которые и превратились в этот спектакль. Это были еще черновики. Прежде чем показывать спектакль в Москве, я повез его на Эдинбургский фестиваль и провалился. Покатал немного по России - в Москве, Питере и Челябинске. Потом закрыл спектакль и уехал работать в цирк Du Soleil на два года, занимался исследованием того, что такое современный цирк и шоу-бизнес на Западе. И когда я это понял, я вернулся в Лондон и начал работать над спектаклем. В 1995-м я показал другую версию, которая сразу получила премию "Лучший спектакль года". В том же году я показал его в Hackney Empire, это знаменитый мюзик-холл на окраине Лондона, в котором работал Чарли Чаплин с Фредом Карно, когда они делали своих "Молчаливых пташек". И через год получил премию Лоуренса Оливье. Это было уже в 1997 г. - У вас когда-нибудь были спонсоры? - У меня никогда не было спонсоров. И я никогда не брал ни копейки у государства. Все эти годы я жил только на том, что зарабатывал сам. Snowshow сначала я делал на деньги, которые зарабатывал на гастролях по России, у меня была заначка на черный день, которую я вложил в этот спектакль. Весь спектакль с декорациями, репетициями был сделан на $20 000. Потом я проработал два года в Du Soleil, заработал, зажал в кулачке $200 000 и вернулся в Лондон. Я их спустил буквально за месяц, потому что все потратил на рекламу, чтобы сделать свое шоу. В Лондоне мы с женой и двое детей жили в малюсенькой комнатке, жили то ли полгода, то ли год и экономили каждую копейку. Это было страшное время, потому что мы не знали вообще, выживу ли я или мне придется мыть посуду. Но я просчитал Лондон - я просчитал, в каком городе и какое я должен найти место, какую критику, чтобы люди меня поняли. И все шло вниз, вниз - и вдруг взлетело. Как только The Times назвала меня "величайшим клоуном мира", а Times - это там критик номер один, народ просто ломанулся (у них прессе принято верить, потому что там никто никого не обманывает). В первые дни пришло 300 человек, 400, через неделю - 1000, а через две недели в Hackney Empire пришлось открыть верхние ярусы, впервые за 50 лет. И я выплыл. Это был очень самоуверенный ход, но было очень страшно.
- А здесь, в России, что-нибудь сдвинулось с места? - Я надеюсь, что еще немного - и я все-таки смогу спустить здесь на воду мой "Корабль дураков". Это будет моей российской "плавучей сценой". Сейчас я еще набираю учеников в ГИТИСе (РАТИ), которые, может быть, и будут плавать на этом корабле.
- Где вы чувствуете себя наиболее комфортно? - На празднике. Самое интересное, что я не самое активное лицо на празднике, а самое пассивное. Я сижу с благостной улыбкой и "чувствую" праздник. Поэтому я очень люблю сидеть на празднике моего спектакля: когда уже все сделано и шары запущены в зал, я сажусь на краешек сцены, а публика гоняет полчаса эти шары, орет, смеется, визжит, забрасывает друг друга "снегом" - это для меня самое большое удовольствие. Любая вещь, которая существует в реальности, впитывает в себя все: и трагедии, и комедии, и нежность, и сложности, и страдания. Но выигрывают те, кто делает попытки облечь это в форму праздника. И таких людей я знаю, их мало, я их коллекционирую. Это уникальная коллекция моих друзей, которые при всех невзгодах жизни ухитряются шутить, развлекать соседей, врываются в каких-то сумасшедших непонятных костюмах, провожают меня с балалайкой в аэропорт... Делают глупости, никому не понятные, но от этого становится так светло. Например, я очень люблю Андрея Бартенева, и, когда он мне звонит, я всегда ему говорю: "Здравствуй, человек-праздник". Хотя я не думаю, что его жизнь легче, чем у других людей. Только что он мне рассказал, как у него сгорело полколлекции его труда в мастерской. Но он вопреки этому всегда поет. Это уникальные примеры, и, если бы хотя бы каждый второй мог это делать, у нас была бы не жизнь, а песня. В лондонском доме наши соседи жаловались, что от нас всегда очень много шума. На самом деле это Боря Гребенщиков играл на лестнице. А когда мы сняли отдельный дом, они встречали нас на улице и говорили, что без нас им теперь скучно.
Не только человек с кейсом делает мир. Но и те, кто смотрит на солнышко, и поет песенки, и насвистывает, идя по дороге, также делают этот мир, какой-то особый, до которого мы не доросли. Мы все слишком заняты производством, мы ищем, что надеть и поесть, уже запутались в этом и даже уже стали накапливать про запас. А "дураки" ничего не запасают, они уже поют песенки и их насвистывают. Они уже живут. И общество, может быть, придет к этому только через сотни лет.
- Вы себя чувствуете взрослым или ребенком? - Думаю, все, кто со мною связан, они все - дети. Шпионы республики детства, заброшенные в мир взрослых.
- У вас есть своя идеальная мечта? - Моя мечта - это ежедневный праздник жизни. - Вы когда-нибудь отдыхаете? - Это проблема. Я трудоголик. И самая большая трудность для меня - это научиться отдыхать. Вот я знаю, что я везу спектакль в Москву и мне надо отдохнуть, чтобы спектакль был хорошим, но не могу. Дома я встаю в 6 - 7 утра и начинаю "ничего не делать", пока не валюсь с ног. Потому что это я хочу сделать, и это мне хочется придумать, а здесь надо, чтобы закончилось, а здесь - началось. И так без остановки, язык на плечо, забываю обедать и еле-еле доползаю до койки. И говорю: замечательный получился выходной. И так всегда.