Невпроворот
В практически знаменитом фильме Гаспара Ноэ имеется все для того, чтобы этот самый фильм невзлюбить, ибо это отчаянно претенциозное, неустанно эпатирующее, плотоядно жестокое и, наконец, просто неприлично актуальное кино. Тем страннее, в некотором шоке выбираясь из зрительного зала, осознавать, что с каждым шагом прочь от кинотеатра фильм кажется все более точным, искусным и незабываемым. Да не кажется - точно такой он на самом деле и есть. Сюжет "Необратимости" несложен и безжалостен. Красавица Алекс (Моника Беллуччи) и двое ее мужчин (бывший муж Пьер (Альбер Дюпонтель) и ныне действующий любовник Маркус (Венсан Кассель) едут на вечеринку, щебеча в вагоне метро о взаимных оргазмах. На вечеринке Маркус слегка шалеет от напитков и кокаина и принимается вести себя не то чтобы совсем безобразно, а так - глуповато и противно. Раздосадованная Алекс уезжает домой одна. В открытом платье она спускается в ночной парижский подземный переход. Там она натыкается на приземистого арабского монстра. Араб ее жестоко насилует и совсем уже зверски избивает - фильм "Необратимость" прославился в первую очередь благодаря этой девятиминутной сцене, действительно плохо переносимой. Маркус и Пьер в истерике ищут по всему Парижу насильника по кличке Солитер и в результате попадают в кошмарный гей-притон "Ректум", где уже самого Маркуса избивают до полусмерти, но зато Пьер в ошметки крошит голову случайно встрявшему содомиту, в то время как мерзкий Солитер рядышком безнаказанно скалит зубы. Приезжает никчемная полиция, и безымянный толстый старик произносит неоспоримое: "Время разрушает все". Все.
Этот фильм движется задом наперед. Сперва идет эпизод промахнувшегося возмездия, потом сезоны в аду "Ректума", потом ночные метания, потом гад в переходе, потом злосчастная и глупая вечеринка, а потом - словно сноп света - 15-минутный кусок той прошлой блаженной жизни, в которой Кассель и Беллуччи ходили голыми по теплой квартире с постерами "Космической одиссеи" и пластинками группы Cream и лишь отдельные слова, жесты, обрывки снов и шутливо-непристойные предложения несли на себе отпечаток гибельной развязки. Он, конечно, очень силен, этот фильм. Внушительная его мощь более всего раскрывается не в супероткровенных сценах и не в безумных параболах, которые выписывает камера, и не в шероховатой "зернистой" картинке, и не в индустриальной электронике, сопровождающей нисхождение героев в амбары "Ректума". Его сила, в первую очередь, в точности. Удивительная страшащая точность разлита во всем - от тороватых движений подземного араба до страшных истерик Маркуса. И еще этот фильм - бесконечно живой и судорожно трепыхающийся. Менее всего "Необратимость" похожа на просчитанную притчу о вечном невозвращении. Просто Гаспар Ноэ вкупе с Моникой Беллуччи и Венсаном Касселем (оба, кстати сказать, зарекомендовали себя восхитительными актерами) дают показания против жизни как таковой. Жизнь в их версии - это жестокая болезнетворная история, не знающая сослагательного наклонения. И Ноэ не оставляет зрителю последнего привычного шанса ускользнуть от адских подробностей. Ибо, видя на кассете нечто неудобоваримое, мы привыкли перематывать пленку вперед - авось дальше все будет потише. Но "Необратимость" снята в обратную сторону, и нам некуда мотать; куда ни запусти пленку, везде кроется ужас. Режиссер Гаспар Ноэ как-то обмолвился, что хотел в "Необратимости" снять то, что не вышло у Стэнли Кубрика в "Широко закрытых глазах" с Николь Кидман и Томом Крузом. Если эти фильмы в чем-то и похожи, то, видимо, в неохватности затронутых тем. Кубрик тогда вступил в настолько темную область человеческих взаимоотношений, что его кино осталось просто по-человечески непонятным. Гаспар Ноэ сделал куда более дикое и конкретное произведение. Однако же и оно остается в первую очередь гимном собственному бессилию. Фильм не ставит вопросов и не дает ответов; он вообще о том, чего никакая человеческая голова в принципе не может вместить и уяснить, - почему происходят одни вещи, а не другие. В финале (начале?) "Необратимости" экран превращается в слепящее взор месиво непереносимых вспышек. Это довольно редкая в кинематографе вещь - истерика режиссера. Похоже на прощальный вскрик обессилевшего от собственных песен рок-певца. Пережив с прикрытыми глазами эту минуту вопящей слабости, зрителям остается только повторить вслед за внезапно успокоившимся создателем - "время разрушает все". И выйти вон из зала.