Дело круглых

Манера Олега Целкова, его “дебри”, по выражению самого художника, окончательно сложились к середине 70-х и более никогда не менялись. На идеально блестящих картинах Целков с нечеловеческой точностью вновь и вновь изображает странного надутого персонажа с раскрытым в зверской улыбке ртом и острыми пустыми глазницами. Нарисованный тем красным цветом, который в Европе принято считать русским (russian red), персонаж этот и сейчас отличается превосходной художественной формой.

Олег Целков эмигрировал в конце 70-х в Париж, но именно там он, по собственному признанию, “почувствовал свою русскость и смог ее развивать”. И не важно, что цвет на его картинах, бывший когда-то яростным красным, теперь, как бы лопнув, превратился в белесый охристо-желтый. Эти картины по-прежнему манифестируют русское яростно-красочное отношение к цвету, только отлитое в идеальную форму больших европейских музеев: живопись Целкова – это дорогое искусство.

Проведя осенью 2004 г. выставки Эдуарда Штейнберга, Дмитрия Плавинского, Олега Васильева и Олега Целкова, Третьяковская галерея неожиданно предоставила возможность взглянуть на произведения знаменитых шестидесятников так, как видели их первые зрители: художники предстали на фоне друг друга, а не последующих поколений.

На этом фоне можно, впрочем, по-новому увидеть и собранные вместе картины Олега Целкова за три периода его широкой известности (1970-е, 80-е и 90-е). Сейчас хорошо заметно, что персонаж, которого три десятилетия называли рожей, узнавая в нем расплывшуюся от пьянства и грубого труда красную физиономию советской улицы, – это совсем не рожа, а театральная маска. Ее странный распяленный рот и резко очерченные глазницы – весьма древнего культурно-мистического происхождения. Простой силуэт и яркий цвет – лучшие признаки старой петербургской манеры, а овальные блики – не лоснящаяся жирная кожа, а чрезмерный свет театральных софитов, делающих великим каждого, кто в них попадает.