Кто кого съест
На прошедшей ярмарке «Арт-Москва» внимание привлекала видеоинсталляция, посвященная книге о советском телевидении. Книга, как и предыдущие крупноформатные издания «Интерроса» о любимом советском (театре, кино и мультфильмах), – ностальгическая. Инсталляция – ироническая. Десятки телевизоров, стоящих стенка на стенку, показывали полузабытые советские передачи, но вдруг все дружно начинали транслировать «Лебединое озеро».
Сейчас в галерее «АРТСтрелка projects» художник Олег Тистол показывает серию картин – перерисованных с экрана телевизионных «картинок». Дикторы выглядят на них монструозно, кульминация серии – живописное изображение пустого экрана. Посыл банален: телевидение подменяет реальность и множит пустоту. Владислав Ефимов и Аристарх Чернышев уже пару лет эксплуатируют видеошутку – на двух мониторах идет трансляция теленовостей, а на большом экране показан человек, поглощающий смесь этих изображений. Потом героя тошнит от этого телекоктейля.
Художники относятся к телевидению потребительски, как к жизни. Что видят, то и рисуют. Раньше любовались природой и писали пейзажи, теперь смотрят в телевизор – его и изображают. Художники к телевизору тянутся. Они всегда тянулись к власти и популярности, а сегодня власть и популярность – синонимы телевидения.
Оно тоже относится к искусству просто, как к жизни (и как искусство к телевидению). Поглощает его и выплевывает согласно с устройством собственного организма.
В прошедшие две недели телевидение ударно показывало изобразительное искусство. Телеканалы праздновали 150-летие Третьяковки, отмечали репортажами открытие «Арт-Москвы» и благодаря выходу экранизации скандального романа американского писателя-выдумщика демонстрировали «Тайную вечерю» Леонардо да Винчи. Правда, одесную Христа вместо нежного лика юного Иоанна Богослова находилась пририсованная голова неопознанной дамы. Ее Леонардо не писал, но так для наглядности иллюстрировалась сюжетообразующая гипотеза романа.
Законы, по которым телевидение общается с жизнью, описал социолог Пьер Бурдье. В книге «О телевидении и журналистике» он, например, объясняет, чем тележурналисты опасны: «Будучи не всегда хорошо образованными, они удивляются вещам, не представляющим собой ничего особенного, и оставляют без внимания вещи совершенно поразительные».
Так, телекорреспондентке удалось показать в репортаже с «Арт-Москвы» работы только того художника, которого осведомленные в искусстве газетные критики не сочли нужным заметить. Сюжеты о юбилее Третьяковки ограничивались бодрым сообщением, что основал ее Павел Третьяков. Что же до многострадального Иоанна Богослова, превращенного в женщину, то телевидению не хватило времени (оно всегда спешит) рассказать, что историки искусств уже много лет исследуют феномен андрогинности, двуполости героев Леонардо да Винчи.
Бурдье отмечает также склонность телевидения к драматизации незначительных событий, что должно объяснить их присутствие на экране. Этим отличается даже профильный канал «Культура». Там о каждом рядовом событии художественной жизни, задуманном для радости и развлечения, сообщается с аффектированным драматизмом.
Создается впечатление, что телевидение и искусство друг друга очень не любят. Возможно, из-за родственности устройства. Оба делают вид, что отражают жизнь, а на самом деле подменяют ее реальностью собственного производства. Искусство занимается этим много дольше, телевидение – значительно успешнее. А конкуренты не склонны к взаимопониманию и уважению. Поэтому искусство про телевидение – скучное, а искусство на телеэкране – глупое.