Заметка сумасшедшего

В фильме неуютно и странно, но это знакомая странность, привычный неуют. Мигают лампочки, не закрывается лифт, в допотопном телевизоре идет идиотский сериал про супергероя. Только не говорите, что во времена Достоевского не было телевизора, а в СССР 1980-х никто не слушал японскую эстраду.

«Двойник» Ричарда Айоади - азбука клаустрофобии, фантасмагории, паранойи. В него входишь как домой, как в детство. Здесь был СССР, здесь был «1984», здесь Кафка сделан Гиллиамом: Айоади недвусмысленно указывает на главные источники вдохновения - гиллиамовскую «Бразилию» и кафкианский «Процесс» в экранизации Орсона Уэллса. От первого - изобретательный, любовно подобранный ретро-антураж антиутопии, от второго - общая атмосфера и постоянный полумрак, создающий эффект монохромной серой картинки (которая изредка вспыхивает яркими красками, когда включается японский поп).

Конечно, я видел это кино не однажды. Кажется даже, что я в нем жил. Мне знакомы эти панельные многоэтажки и эти мусорные контейнеры, эти турникеты на проходной в контору, это унижение, когда теряешь пропуск. Эта девушка, которую я каждый день прошу сделать ксерокопию бессмысленной бумаги, привычно соврав, что мой копировальный аппарат сломался. Ее зовут Ханна, но я знаю, что это Миа, Миа Васиковска, и в этом фильме она не замечает меня, как будто я опять по другую сторону экрана, в зрительном зале. Это ужасное шизофреническое чувство, что меня все игнорируют и что за мной всегда следят. Я сам, приходя домой, приникаю к подзорной трубе и слежу за Мией, которая живет в такой же убогой квартирке в таком же убогом доме напротив. Но, когда я пытаюсь говорить с ней, она как будто меня не слышит. Когда я пытаюсь говорить с кем-то еще, меня как будто не слышат. Меня отказываются обслуживать в местной столовке, мои доклады не доходят до начальства, мое имя пропало из базы. Я уже сам сомневаюсь, что Саймон Джеймс существует. И только человек с биноклем в доме напротив машет мне рукой, прежде чем прыгнуть вниз. Я ничем не могу ему помочь. Иногда мне кажется, что я Пиноккио, марионетка, которую дергают за нитки. Ханна говорит, что чувствует себя так же, между нами много общего, но как же мне сказать ей об этом? Особенно с тех пор, как появился этот наглец Джеймс Саймон, у которого то же самое лицо артиста Джесси Айзенберга, которое я вижу в зеркале и которое сразу же напоминает мне о фейсбуке, потому что Айзенберг играл Цукерберга в «Социальной сети» Дэвида Финчера. В фейсбуке, кстати, все как в этом «Двойнике», та же паранойя с шизофренией: меня игнорируют, за мной следят. Кто-то украл мою личность, стал моим двойником, и теперь я даже не знаю, где я, а где он: к финалу Саймона Джеймса и Джеймса Саймона, и без того неотличимых внешне, невозможно распознать и по действиям. Возможно, фальшивка - я сам.

Я-режиссер, укравший чужой взгляд, чужие взгляды и сделавший эту кражу сюжетом. Я-зритель - Пиноккио, который в ответ на подергивания ниток выдает готовые аллюзии: «Бразилия», Кафка, Оруэлл, Орсон Уэллс, Дэвид Финчер с «Бойцовским клубом». Я-автор, которому, чтобы выпутаться из этой заметки, надо убить себя об стену.