Бэби Аксенова, трупы Жермен и дети Макьюэна

Эдгар Л. Доктороу.

Рэгтайм /

Пер. с англ. В. Аксенова. М.: Иностранная литература – БСГ-Пресс, 2000.

“Рэгтайм”, изданный в Штатах в 1975 г., попал в Россию как-то слишком уж быстро – через три года, словно партия недовыдержанного виски. На сегодняшний взгляд аксеновский перевод несколько резковат – спиртягой потягивает. Но по тем временам этикетки были важнее выдержки, и “Рэгтаймом” прогрессивная интеллигенция упивалась как настоящим зарубежным современным текстом. Секрет полишинеля прост: Аксенов держался с Америкой и ее реалиями запанибрата в отличие от остальных “транслейтеров” и вводил в русский перевод всякого рода варваризмы – “бэби”, “ньюйоркер” и т. д., как будто литературный русский язык уже достаточно американизирован, чтобы без оглядки на словари пользоваться плодами этого процесса. На самом деле то был, конечно, блеф – Аксенов выдал за литературный язык московский богемный сленг; но, как бы там ни было, “ньюйоркеры”, “педы” и “бэби”, а также доселе невиданное в печати слово “жопа” смотрелись весьма и весьма фрондерски.

Но – в сторону перевод и алкогольные ассоциации: Доктороу, исцелися сам. “Рэгтайм” – постдрайзеровская, постфицджеральдовская многофигурная эпопея (карманного формата, к счастью) о становлении Америки. Эпоху, описанную в романе, – примерно с начала века до начала Первой мировой – Доктороу называет эрой рэгтайма: “казалось, что жизнь просто немыслима за пределами, очерченными этой музыкой”; с началом Первой мировой, однако, Штаты выходят из добровольной изоляции – и эра рэгтайма заканчивается. Именно в “рэгтайм” произошло становление нации, ранее бывшей лишь стадом разношерстных иммигрантов: они не только притираются друг к другу, но и вырабатывают несколько чисто американских культов и понятий: культ американской мечты, селф-мейда, пренебрежительное отношение к Европе как к пространству второго сорта, культ идолов, секс-богинь, преклонение перед фордовским изобретением – конвейером. На поверхность романа выныривают поочередно Форд, Морган, Фрейд, Драйзер, секс-богиня Эвелин Несбит, изобретатель книжечек-мультяшек и кинопромышленник барон Ашкенази, деятели негритянского движения, бунтари-одиночки – лихо оттанцовывают свою партию и снова исчезают в глубинах американской истории. Из этого мерцания и складывается картина эпохи.

Один из главных сквозных мотивов романа – эпизоды с Гарри Гудини, фокусником, человеком, зарабатывающим на жизнь тем, что он может освобождаться от самых невероятных уз и пут. Гудини – атлет, ловкач и умница – не в состоянии справиться лишь с одной задачей: еще в 1902-м некий мальчик говорит ему таинственную фразу: “Предупреди эрцгерцога!”. Что это значит, Гудини понимает лишь через 12 лет, после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда. Гудини, как и Штаты, не понял мистического случая; Штаты ввязались в Первую мировую и снова запутались в мировой истории. Золотой век, эра “рэгтайма”, закончился.

Сильви Жермен.

Дни гнева / Пер. с фр. Н. Мавлевич.

СПб: Амфора, 2000.

Французская писательница, активно продвигаемая на русском книжном рынке издательством “Амфора”, известна по недавно вышедшей “Книге ночей”. “Дни гнева” – текст более простой, но тоже занятный. Читателя приятно удивит труп в самом начале книги, распластавшийся на берегу реки, да еще с перерезанным горлом. Вокруг бездыханной зеленоглазой красавицы с рыжими волосами группируется вся интрига романа. “Дни гнева” – семейная сага, история одного хутора – французского Макондо. Соль саги Жермен – перверсии и безумия, на которые удивительно богата малюсенькая лесная деревушка в три двора: тут проживают некрофилы, латентные гомосексуалисты, нимфоманки, трансвеститы, религиозные фанатички, снедаемые вечным голодом толстухи, богом обиженные карлики, дендрофилы и прочие господа со странными аберрациями – один не может слышать никакие звуки и глохнет (что не мешает ему участвовать в диалогах – и тогда появляется странная фраза: “ответил Глухой”; был ли у него слуховой аппарат? – об этом ничего не сказано), другой хохочет как заведенный, третий без устали машет топором, словно энерджайзеровский заяц, и т. д. Сладковатый душок инцеста витает над этой поляной сказок; люди здесь как деревья: не обезображенные культурой, они не сильно беспокоятся по поводу близкородственных связей.

Этот мирок, сотканный из фольклорных страстей, украшенный всякого рода экзотическими цветами безумий, да еще и скрывающий внутри себя страшное убийство, трещит в какой-то момент и выстреливает катастрофой, как перезрелый бешеный огурец: пожары, убийства, разброд, шатание, рассеяние, мерзость запустения накрывают хуторок в лесу. Доехав до пункта назначения, роман благополучно глохнет, как малолитражный женский автомобильчик с засорившимся карбюратором.

Надо полагать, роман Жермен – западный аналог нашей деревенской прозы; но пока у нас всякие Пряслины, Федоры Кузькины и прочие Африкан Африканычи оправлялись от коллективизации, пили горькую и до хрипоты спорили с председателями о том, исключать единоличников из колхоза или по новым временам можно оставить, галльские пейзане, жертвы тошнотворного французского экзистенциализма, лелеяли свои перверсии, убивали с отягчающими и истово молились голубоглазой Мадонне: что одно, что другое – одинаково занимательно, особенно, надо полагать, для иностранцев.

Иэн Макьюэн.

Дитя во времени / Пер. с англ. Д. Иванова.

М.: Аграф, 2000.

Роман, написанный за 11 лет до знаменитого “Амстердама”, уже тогда, в 1987-м, был принят английской критикой благожелательно: литературная премия Уитбреда перевела самого Макьюэна из разряда “многообещающих” в “маститые”. Хотя роман средненький: самолетное чтиво. У детского писателя, автора знаменитого “Лимонада” (не читали?), крадут дочку – и семья его рушится, романы не пишутся, быт – и тот становится сугубо холостяцким. Иллюстрируя эту нехитрую трагедию, Макьюэн, словно санаторский массовик-баянист, стягивает и растягивает время, извлекая при этом из своего романа бодрую, но убогую музыку. Трюки (встреча с родителями образца 30-летней давности; путаница с двойниками дочки; впадение в детство видного госчиновника), конечно, эффектные, но ведь и роман – не цирк, тут понимать надо. Назло Макьюэну раскрою читателям финал его романа: киндер остается ненайденным, зато родители его, измученные, но много понявшие, зачинают новое дитя. Мысль семейная торжествует, граждане, довольные, расходятся по домам.