С барского стола
Вот вышел, наконец, самый ожидаемый роман 2000 г. - "Пир" В. Г. Сорокина, который должен был начать продаваться чуть ли не на прошлогодней книжной ярмарке. Голод не тетка: многие всю осень кусочничали в Интернете - читали отдельными главками. Теперь есть все. Пожалуйте к столу.
Роман, состоящий из 13 новелл, весь посвящен еде. Сорокин снова в своей тарелке: "Пир" - настоящая русская кухня, с триумфом возвратившаяся из изгнания. Все очень по-сорокински: каннибализм, пожирание молитв, машина, конвертирующая слова в еду, многочисленные рецепты интересного свойства (валенки в меду, суп-пюре из магнитофона, дипломы о высшем образовании в кисло-сладком соусе). Это настоящий сборник хитов, построенный весь на самоцитатах: опять китайско-англо-русская тарабарщина, популярная со времен "Голубого сала", опять какие-то вырезанные загривки, опять отсылки к Коллективным Действиям. Сорокин в некотором роде повторяет карьеру Бориса Гребенщикова, который в последние лет десять занимается медитациями над собственным творчеством; почему нет? - найдите у него хоть одну плохую песню.
Замечательна также и изумительной красоты обложка Андрея Бондаренко - это даже не обложка, а настоящий оклад, сквозь который просвечивает какая-то вкусная и здоровая пища - с кровью, кишками, икрой и свежими ягодами. Кощунственная природа этого оформления очевидна: у Сорокина едят, как совокупляются в порнофильме, - крупными планами, что в рот, то спасибо; харчи колышутся в ожидании поварского ножа, трепещут перед тем, как провалиться в глубокую глотку голодного читателя.
За чей счет, однако, этот банкет? - как всегда: Толстой, Достоевский, Тургенев, Трифонов. Но и они более не жертвы, а скорее престарелые родственники, которых пригласили по традиции. Прошли уж, пожалуй, те времена, когда можно было дарить приятелям любую книжку Сорокина и выслушивать потом рассказы о перенесенном шоке; уж все знают, кто таков Сорокин, предыдущий роман - "Голубое сало" - вышел массовым тиражом; школьникам, кажется, и то известно, что нынешняя литература - постсорокинская. Это система, самое тяжелое тело которой - В. Г. Сорокин. Не черная дыра, которая поглощает весь свет, а - хлебосольный барин, Rex solaris, сам себя растрачивающий. Потенциальные жертвы - писатели- "традиционалисты" - могут спать спокойно: бывший агрессор уходит в беллетристику. Сорокин в "Пире" как бы сам с себя соскабливает куски голубого сала - на бис: "как в Норме! ", "а теперь как в Романе! ", "а Сердца четырех" можете? " - Запросто! Роман о еде стал литпамятником Сорокина самому себе, триумфальной аркой; прекрасный дилетант, литератор, окончивший "керосинку", на пути в гастроном он превратился в настоящего русского классика.
Словно солонка, бродит по сорокинскому столу мысль о том, что слова и СЪЕДОБНОЕ - одно и то же; у слова нет более никаких привилегий перед прочими продуктами. Сорокин в своем романе вписывает потребление литературы и культуры в телесный цикл. Человек - логофаг, и жрет он, например, суп из шахмат, потому что шахматы входят в суп, приготовленный Набоковым и называющийся "Защита Лужина". Речь и вообще любой фрагмент культуры для Сорокина - такое же блюдо, гусь с яблоками; он одинаково легко перерабатывает слова в тексты и ингредиенты - в блюда. Это и есть ситуация "пира", которая отсылает к одноименному платоновскому диалогу и которая описана в романе. Сорокин всегда был кем-то вроде Солженицына - писателем-диссидентом, правозащитником человека внутри тоталитарной системы, которая называется "Литература". Все его тексты - про катастрофы, сбои языковых систем, жертвой в которых всегда оказывается человек. Человек, с одной стороны, существо социальное, с другой - для социализации он пользуется языком и от этого неизбежно попадает в катастрофу. В "Пире" эта трагическая ситуация разрешилась: оказалось возможным и говорить, и быть человеком - ситуация "пира" это позволяет. Писатель - андрогин, писатель-симпосиарх, писатель-повар - вот тот о-счастливчик, любимец Эрота, которому только и позволено писать.
В. Г. Сорокин "Пир", Ad Marginem, Москва, 2001