Фабрика переработки кича в трагедию
Два спектакля, показанных на прошлой неделе, - английский "Макбет" и "Шоппинг & Fucking" театра "Русский дом" - были названы в афише фестиваля "прологом". Основная часть программы началась воскресенье, когда в Москву прибыл "Поезд-призрак" (Visson-express) Нового рижского театра (режиссер Алвис Херманис). На следующий вечер фестивальная публика переместилась из респектабельного зала театра Et Cetera на заброшенный склад в окрестностях кинотеатра "Ударник".
Год назад там открылась "Фабрика кардинального искусства", а в понедельник был сыгран спектакль Владимира Епифанцева "Ромео и Джульетта".
На пресс-конференции идеологи фестиваля много говорили про то, что реальность "нового европейского театра" мозаична и фрагментарна, а "поколения NET" как единого эстетического целого пока не существует. В смысле иллюстрации этого программного тезиса постановки Херманиса и Епифанцева - идеальная пара: искать между ними параллели - занятие заведомо бесперспективное.
"Поезд-призрак" - фантастический коллаж, в котором иронично обыграны расхожие метафоры ХХ в.
Спектакль начинается с кинокамеры братьев Люмьер и завершается фонограммой сеанса космической связи. В декорации преобладает железнодорожная символика. Посреди сцены торчит люминесцентная "лестница в небо", похожая на полотно узкоколейки. Из-за кулис время от времени выкатывают купе, в котором пара актеров разыгрывает короткие этюды, стилизованные под немое кино. Голос "за кадром" между тем несет какую-то псевдонаучную ахинею про мистический поезд, пропавший в 1911 г. в итальянском тоннеле и с тех пор регулярно протыкающий хронотоп столетия в самых неожиданных местах, чаще всего почему-то под Полтавой. Рассказ продолжается в течение всего спектакля и выдержан в духе забытых "киножурналов", которые с просветительской целью крутили перед сеансами в советских кинотеатрах.
Пассажиры, которые, по словам комментатора, сошли с поезда в Мехико, где немедленно попали в психбольницу, танцуют на сцене под заезженные ретро-шлягеры.
Мелодии пробиваются сквозь шипение и свист мирового эфира, чередуясь с хроникой стихийных бедствий и политических катаклизмов.
В общем, ХХ век в спектакле рижского театра провожают без пафоса и надрыва. Вместо апокалиптических истерик, сопровождающих ожидание миллениума, здесь царит почти домашняя атмосфера, из-за чего изобретательно придуманная постановка порой напоминает капустник. Впрочем, в целом "Поезд-призрак" не столько ироничен, сколько по-хорошему сентиментален, а местами вполне пронзителен: в наивных рассуждениях о нелинейности времени легко угадываются темы памяти и забвения, смерти и надежды на возвращение. Вкус серьезно подвел Алвиса Херманиса только в финале: под занавес режиссер, до этого старательно избегавший патетики, вдруг решил озвучить происходящее на сцене песней Галича "Когда я вернусь... ".
Песня хорошая, кто бы спорил, но вместо задуманной рифмы вышла досадная тавтология и стилистический конфуз.
После латвийского постмодернизма с человеческим лицом спектакль "Ромео и Джульетта", сыгранный на "Фабрике кардинального искусства", оглушил фестивальную публику столь нетривиальной трактовкой шекспировского хита, что на ее фоне померкли все сценические надругательства английского дуэта "Волкейно" над растерзанным текстом "Макбета".
В постановке Владимира Епифанцева Ромео предстал монстром, играющим с покорной Джульеттой в садомазохистские игры.
Ткань спектакля - медитативные паузы и заторможенная пластика эротического ритуала, язык сакральных жестов и утробный рев терзаемого страстью чудовища.
Джульетта щеголяет в черном белье и разорванных чулках, Ромео надевает на голову огромный бараний череп, превращаясь в хтоническое божество. Словом, кругом хляби бессознательного, бездна символов и частокол архетипов.
Поразительнее всего, что это странное варево, замешанное на манифестах "театра жестокости", мусорной эстетике вампирских триллеров и ассортименте дешевого секс-шопа, абсолютно адекватно шекспировскому сюжету.
Рискованный театральный аттракцион под названием "Ромео и Джульетта" завораживает от первой до последней минуты - хотя бы потому, что нежности в нем не меньше, чем жестокости, а метафоры бьют зрителя наотмашь, заставляя вспомнить, что театр когда-то был синонимичен эшафоту.
Епифанцев поставил спектакль, в котором кич, вопреки всякой логике, оборачивается трагедией.
Искусство, способное на подобные головокружительные трюки, и впрямь достойно называться кардинальным.