Трио имени Геббельса
Первый показ "Хаширигаки" в Москве закончился такими бурными овациями, каких сами гастролеры явно не ожидали. Приятное, не без вычурности красивое зрелище, идущее полтора часа на английском (после шведского и литовского прошлых олимпийских хитов), три изумительные актрисы - хороший повод для зрительской радости. Единственное, что мешало окончательному триумфу спектакля в постановке лауреата премии "Новая театральная реальность" немецкого режиссера Хайнера Геббельса, - это уже виденная на олимпиаде "Игра снов" Роберта Уилсона, знание, что и Уилсон, и Геббельс исповедуют "невербальный театр", и поневоле возникающее желание сравнивать. Сравнив же, приходится признать, что "Хаширигаки" и "Игра снов" соотносятся примерно так же, как талантливая лабораторная работа и безупречный зрительский хит или, если угодно, - как милое комнатное растение и майская вишня в цвету. Правда, ценность сопоставления этих двух постановок - в обнаружении не столько разницы "качества", сколько разницы "вообще". После того как в Москве побывали и Уилсон, и Геббельс, утверждать, что "невербальный театр" (т. е. театр, где смысл слова не более важен, чем свет, звук и возникающие на сцене "объекты") есть однородное поле, так же нелепо, как доказывать, что "все японцы на одно лицо". Желтая раса столь же многовариантна, как и белая, - то же можно сказать и о новой театральной реальности по отношению к реальности старой. Уилсон и Геббельс действительно во многом схожи, но по такому пункту, как "роль актера в спектакле", они расходятся кардинально. Если у Уилсона актер подобен револьверу, который, как известно, должен быть продолжением руки стреляющего, то Геббельс не подчиняет актера своей воле, а, напротив, всю свою волю, фантазию и талант направляет на то, чтобы "обслужить" дарование исполнителя. Он не скрывает, что придумал свой проект, когда увидел трех актрис: шведку, канадку, японку - и понял, что хочет поставить что-нибудь с ними тремя. "Хаширигаки" (в переводе с японского "быстрое письмо", "письмо на ходу") и есть это "что-то": текст, рождающийся на наших глазах. Речь идет именно о "тексте" спектакля, а не о словах, которые произносят героини. Слова как раз строго фиксированы и взяты из разных произведений Гертруды Стайн. С тем же успехом они могли быть взяты из лингафонного курса английского языка. Почти все монологи состоят из нескончаемых вариаций какой-нибудь речевой конструкции: "Мне нравится быть веселой, мне нравится быть задумчивой, мне нравится быть печальной... " или "я чувствую себя дискомфортно, когда мне что-то кажется странным, мне неудобно, когда мне кто-то кажется чудным... ".
И шведка, и канадка произносят эти тексты с идеальным дикторским выговором, забавный акцент японки лишь подчеркивает правильность речи двух других актрис. Те, кто был в парижском Центре Помпиду после реконструкции, помнят, наверное, инсталляцию из двух стоящих рядом телевизоров. В каждом из них диктор (мужчина-афроамериканец в одном и белая женщина в другом) несет какую-то галиматью с рефреном I am a good boy, I am a bad boy. Формально это похоже на то, что происходит с речью в спектакле Геббельса, но если цель музейного аттракциона - продемонстрировать абсолютную обессмысленность слов, то в "Хаширигаки" любой перечень слов и действий звучит как ритуальный текст, а любая крошечная история - про мальчика ли, который хотел собирать бабочек, или про маленькую девочку, которая бросила в грязь свой тяжелый зонт, - как философская притча. Причем без грамма пафоса и с легкостью необыкновенной.
Трех геббельсовских актрис идеально можно было бы распределить по амплуа: героиня-вамп, характерная, и "вечно вторая", обиженная на жизнь, - если бы все они не были еще и превосходными клоунессами. Они умудряются смешить публику даже в самых трогательных, медативных, проникновенных местах.
В принципе, "Хаширигаки" можно гарантировать успех в Москве не только на таком изысканном мероприятии, как Всемирная театральная олимпиада, но и на обычных гастролях. Вполне возможно, что они и состоятся - театр Види-Лозанн любит приезжать в Россию.