Никакой трагедии в стиле рок
В названии фильма Андрея Прошкина "Игры мотыльков" поначалу слышится какой-то папин или даже дедушкин упрек детям и внукам в легкомысленном существовании и несерьезном отношении к действительности. Главные герои и правда почти дети. Им нет двадцати, они слоняются без дела - парни перед армией, девчонки в ожидании замужества - по промышленному населенному центру типа "город с умолкшим заводом посередине и тупиком впереди". Они тусуются там и сям, в заброшенных цехах и подворотнях, не ждут от моря никакой погоды и заливают бессмысленность дешевым пивом из пластиковых баклажек.
Только одному из них неймется. Его зовут Костя, у него патлы, он бренчит песни на гитаре и мечтает о столице и успехе. На дворе, однако, не перестройка, чтобы делать жизнь по той модели и корчить из себя рок-героя какого-нибудь "Взломщика", которого тоже Костей звали, и играл его Кинчев. В телевизоре - на него вся Костина надежда - блаженствуют не взглядовцы, а дибровы, там, пока уральские заводы скучают, фабрика звезд наладила поточное производство не пойми кого. И не так оглушительно талантлив мальчик Костя, чтобы сквозь эту вату докричаться и достучаться. Он обыкновенный, и актер Алексей Чадов, вернувшийся с балабановской "Войны" новым и интересным в своей как бы простоте персонажем нашего времени, драму обыкновенного парня играет точно (если б еще пастижеры хорошо знали свое дело и не мешали ему дурно сделанным париком). Играй, мальчик, собственные "Валенки" у себя на уральской завалинке - так популярно объясняет Косте судьба, а для доходчивости подстраивает дорожное происшествие: забравшись вместе с приятелями в чужую тачку и усевшись за руль, будущий конкурсант сбивает случайного прохожего, за что потом сядет. Происшествие идиотское, только-только набирающим обороты сюжетом и намеченными психологическими обстоятельствами слабо мотивированное - едва ли должен был Костя, каким он уже заявлен, оказаться в тот момент за тем рулем. Поэтому самое пригодное объяснение - судьба. Сиди дома. А отсидев, попытайся здесь же себя приспособить к жизни. Та еще жизнь, но уж какая есть. Не всем молодым и не всюду у нас дорога, забудь сказочки в духе совпропаганды и американского конструктора "сделай сам".
В таком свете укоризна заголовка приобретает специальный обертон. Автор фильма по-взрослому, а не по-стариковски рекомендует поскорее расстаться с надеждой пригодиться не там, где родился, потому что жить этой надеждой опасно: рухнув, она похоронит под своими обломками. Меж тем по сценарию в его первоначальной версии, принадлежавшей перу Владимира Железникова, гуляли, кажется, несколько другие смыслы: поколение дедов через головы отцов не одобряло внуков-мотыльков за нецелевое использование жизненного кредита. Этому различию есть объяснение. Прошкин-младший сам вовсе не дедушка, от своих персонажей в смысле возраста недалеко ушел и "папиному кино" близок по эстетическому выбору, а не по году рождения. Железников же в 1970-е рассказывал премилые школьные истории про чудаков из 5 "Б", а в середине 1980-х вместе с Роланом Быковым, Юрием Никулиным и Кристиной Орбакайте яростным "Чучелом" пошел войной на советское стадо, чем заслуженно знаменит. Отблески советского кино про детей и юношество озаряют физиономию нового фильма, упомянутые перестроечные морщины бороздят его чело - "Игры мотыльков" напоминают этакий палимпсест, где разные тексты от лица разных времен накладываются друг на друга. Но само наложение, поначалу смущающее, в результате работает как надо, с пользой: старосоветский отзвук, перестроечный призвук выступают в роли заведомых сильнодействующих контрастов, усугубителей видового отличия новой реальности от того, что случалось и о чем мечталось раньше.
Обстоятельства нового времени Прошкин понимает и тонко чувствует их связь с обстоятельствами места. У этого режиссера из новейшего призыва есть славная особенность: он Садовым кольцом не окольцован насмерть, не бродит меж трех евростандартных осин под ключ и не объявляет муляж среднего звена, тяжело рефлексирующий под рюмку водки класса премиум, предметом всеобщего интереса. Он - в другом движении, по другому маршруту. Может быть, в этом движении режиссер чуть суетлив, вталкивает в емкость полнометражного фильма охапку событий, которых хватит на неделю сериальных вечеров в прайм-тайм, но эта погрешность извинительна: толчея предпочтительнее пустоты. Его социальный и художественный интерес проживает в маленьких городках вроде выбранного им для экспедиции Златоуста, подарившего прогрессивному человечеству экс-чемпиона мира по шахматам Карпова А. Е. и далее последовательно забытого богом, перестройкой и капитализмом. Прошкин рассказывает про эту жизнь - с ее скудными пейзажами, заплеванным бытом, вечерней скукой, глупыми стычками и пустыми посиделками. И она, чужая вроде бы жизнь, ему не посторонняя, он не выглядит в ее присутствии столичным очкариком-экскурсантом. Вряд ли ошибусь: ему на самом деле интересно, чем и как живут молодые мамаши взрослых сыновей, сами эти сыновья, их дебелые неоперившиеся подружки, крепко поддающие папаши подружек, неказистые менты с редкими усишками и вороватыми глазками и прочее население, оно же - народ, оно же - электорат, оно же - наши люди, которые по-прежнему в булочную на такси не ездят. Не львы, не орлы, а хоть бы даже и куропатки. Прошкин умеет найти правильные лица, примирить в кадре актеров с типажами - тем очевиднее и обиднее промашка с Оксаной Акиньшиной, которой сложно изобразить безответно влюбленную мышку-провинциалочку: у нее на лбу и, главное, в глазах написано, увы, что она была в Венеции, где общалась с российской прессой через агента и через губу и сам Лукас Мудиссон ей руку целовал. Но это частность, делать на ней ударение было бы нечестно.